Соревновательная парадигма российской истории

В категориях: Трудные места

Лекция Алексея Пескова

Мы публикуем полную стенограмму лекции замечательного историка и филолога, доктора филологических наук, профессора МГУ Алексея Михайловича Пескова, прочитанной 9 ноября в клубе – литературном кафе Bilingua в рамках проекта "Публичные лекции "Полит.ру".

Текст лекции

Добрый вечер. Я признателен всем, кто пришел сегодня на эту лекцию, и должен огорчить тех, кто читал только что вышедшую в издательстве "ОГИ" книгу "Русская идея и русская душа: Очерки русской историософии", тем, что значительная часть того, что я буду говорить, - это то, что написано в этой книге. Тема, которую заявил Виталий, кажется, - "Соревновательная парадигма русской истории". Но соревновательность – это не только признак истории России, но и, можно сказать, психофизиологическая основа социальной жизни человека. Я прочту несколько выписок из разных ученых книг относительно древних греков. Посылая своих сыновей под Трою, Пелей дает Ахиллу наказ "всегда первенствовать и превосходить других". О Павсании, убившем Александра Македонского, рассказывали, что он решился на этот поступок под влиянием софиста Гермократа. Когда Павсаний спросил того, как можно снискать наибольшую известность, то получил ответ: "Если ты убьешь того, кто совершил наибольшее".

Еще в середине XIX в. исследователь античности Эрнст Курциус писал: "Вся жизнь греков, как она предстает перед нами в истории, была одним большим соревнованием: состязались на Олимпийских играх, на мелких спортивных состязаниях". Например, Перикл состязался в классической борьбе со своим главным политическим соперником Фукидидом, состязались в философских спорах, в доблестных подвигах. Детей учили в духе состязания, поэты состязались между собой и т.д.

В некотором роде энциклопедический сборник сведений об агональном (т.е. соревновательном) характере древнегреческой культуры содержится в книге А.И. Зайцева "Культурный переворот Древней Греции VIII-V вв. до н.э.". Вот что он писал: "В агональном обществе (т.е. в соревновательном обществе) каждое значительное достижение вызывает стремление превзойти его. В то время как вопрос о пользе, которую могло бы принести обществу то или иное достижение, вовсе не ставится".

Что касается вопроса о практической пользе, которую может принести соревнование, можно вспомнить совсем недавние происшествия времен советской власти. Например, в 1917 г. Ленин в статье "Государство и революция" пишет: "Революция сделала то, что за несколько месяцев Россия по своему политическому строю догнала передовые страны". Имеется в виду то, что свергнута монархия. "Война неумолима, она ставит вопрос с беспощадной резкостью: либо погибнуть, либо догнать передовые страны и перегнать их также экономически. Мы перегнали главные капиталистические страны в смысле техники и темпов развития промышленности. Нужно перегнать их также в экономическом отношении (в смысле по темпам перегнали, а в экономическом плане еще нет)" - это Сталин, 1931 г. В резолюции XVIII съезда ВКП(б) 1938 г. при утверждении пятилетнего плана его целью было определено догнать и перегнать развитые капиталистические страны не только по темпам развития промышленности, но и по уровню производства на душу населения. В очередной раз эта задача была поставлена в 50-е гг. (особенно в их конце), когда на XXI съезде была выдвинута программа догнать и перегнать западные страны и США.

Перед нами, кажется, достаточно очевидный тип соревнований, который Александр Иосифович Зайцев называл бесполезным, поскольку от того, что, допустим, Россия перегонит западные страны по производству на душу населения или по темпам развития производства, ничего принципиально не изменится. И надо сказать, что эта соревновательная идея советской власти придумана не Лениным, Сталиным или Хрущевым. Истоки ее приходятся на начало XVIII в., на эпоху реформ Петра I.

Тогда, впрочем, слово "соревнование" употреблялось достаточно редко, а более употребительными были понятия "ревновать", "ревность", "подражание", "рвение" и т.д. Потому что "ревность", "рвение" и "соревнование" - слова, в общем, однокоренные. Вот как об этом писал о. Флоренский в своей книге "Столпы и основания истины": "Понятие "ревность" в русском языке характеризуется как мощь, сила, напряжение. А ревность – то же самое, что и рвение". Флоренский это писал в 1914 г., русский язык с тех пор, конечно, достаточно изменился. Но если мы, например, возьмем толковый словарь Академии Российской конца XVIII в., то там видим такое определение: "Ревновать значит подражать, последовать кому в чем, побуждаем, будучи ревностью, стараться сравниться или превзойти кого в каком-нибудь достохвальном деле".

Словом, "будучи побуждаемы ревностью" - это было и раньше, т.е. в Средние века, когда в христианском сознании необходимо, конечно, подражать, ревновать сакральным персонам. Однако понятно, что смысл того соревнования, которое мы видим, например, в Древней Греции или при советской власти, несколько иной, нежели ревнование сакральным образцам. Одно дело подражать Христу, и совсем другое – подражать, например, Платону или Ньютону в открытии философских или физических истин. Потому что религиозное подражание, рвение, ревнование предполагает, что перед подражающим есть сакральный вечный образец, достичь равенства с которым невозможно, а при светском ревновании, естественно, надо не только догнать, но и перегнать.

То, что происходило в эпоху Петра в начале XVIII в., – это процесс, который можно назвать вестернизацией. Начало этой вестернизации можно даже датировать Великим посольством 1697-1698 гг., когда Петр I в составе делегации из 60 человек отправился в западные страны. Правда, цель была не просто посмотреть, что там делается, а цель была вполне практической, надо было составить коалицию для войны против Турции. Коалицию не составили, а образцы европейских мод привезли. И, вообще, привезли из Европы много такого, что, по крайней мере в сознании образованных людей этой поры, означило переход государства из одного состояния в другое.

Вот как, например, один из церковных проповедников петровского времени означает этот акт Петра I, поездку за границу и возвращение оттуда: "Он, Петр, себя представил в пример, себя предал в подражание, первее сам посетил страны европейские, и оттуда во свое Отечество возвращаюся всякое благополучие аки передрагое гостиное дарование принес. Отсюда в России родишься витии, философы, путешествие оное принесло архитектуру, юриспруденцию, математику, различные художества. Словом, оное странствие - всех благ российских источник". Если судить по этому высказыванию, то можно сказать, что Петр, съездив в Европу, себя принес в подражание, проверив на собственном опыте, решил поставить своих подданных в такое же состояние подражания, ревнования, рвения Европе.

Этим временем можно датировать начало смены культурного хронотопа. Культурный хронотоп – это система представлений не о реальном пространстве, находящемся где-то за пределами страны, и даже не о том, как это соотносится с географической картой, а о пространстве мыслимом, ценностно означенном. Западные государства стали таким ценностно означенным пространством, и эта ценностная означенность стала со времен петровских реформ одним из импульсов к соревнованию. Теперь уже не только сам Петр считал, что нужно подражать и ревновать Европе. Ревновать в смысле не просто заимствовать оттуда, а ревновать, стараясь со-ревновать, состязаться, взяв из Европы то, что там есть, перегнать ее. Теперь уже и подданные прониклись этим императивом и решили, что Россия в ближайшее время сможет рождать "собственных Платонов и быстрых разумом Невтонов". Т.е. Россия (в понятиях тех людей, кто об этом думал) вступала на путь культурного ревнования Европе.

Однако приходилось постоянно воевать, война началась в 1700 г., и дальше воевали с небольшими промежутками вплоть до конца столетия. И войны были победоносными. Напомню немного. Воевали сначала со шведами, потом с турками, потом опять со шведами, в середине века воевали с Пруссией во время Семилетней войны, потом в конце 60-х гг. опять воевали с турками. Потом в начале 80-х гг., правда, без войны, но забрали из-под протектората Турции Крым. Потом в конце 80-х гг. повоевали одновременно с Турцией и со Швецией. А потом уже в конце века победоносный поход Суворова по Италии, правда, кончился он достаточно безуспешно. Все помнят картину Сурикова, эта картина как раз рефлексирует уже конец похода, когда Суворов губит свою армию в Альпах, уходя из Италии в Швейцарию, но это не важно. В сознании людей, которые наблюдали за сводками с фронтов, т.е. тех образованных людей, которые строят государственную идеологию (как угодно можно называть - идеология, мифология), этот соревновательный императив был связан преимущественно с тем, что Россия, прежде всего в военной сфере, достигает международной славы.

Можно прочитать некоторую выборку из панегирических сочинений. Например: "И свет во всех своих концах исполнен храбрых россов славой" - это Ломоносов в 1739. Проходит время, в 1770 г. другой поэт пишет: "Екатерина увенчалась вселенной всей повелевать". "Ежели б я прожила двести лет, - говорила сама Екатерина II, - то, конечно бы, вся Европа была подвержена российскому скипетру". Это образец, конечно, того сознания, которое можно назвать имперским. Т.е., в сущности, в процессе ревнования Европы это самое имперское сознание и рождалось.

Если говорить в общих чертах, чем принципиально можно обозначить различие между Российской империей и Святой Русью. Святая Русь – понятно, что это мыслимое пространство, а не реальное. Пространство, мыслимое образованными, религиозными людьми XV-XVII вв. "Святая" мыслится как последнее земное христианское царство, которое стоит на пороге вечности в ожидании Страшного суда. Все помнят, что в Средневековье (в русском Средневековье это особенно конец XV – конец XVII вв.) в религиозно образованных слоях общества ожидали с большей или меньшей интенсивностью Страшного суда. А уж в такие годы, как 7000 г. от сотворения мира (это 1492 г. от РХ) или в 1666 г. от РХ, или перед этими годами образованные религиозные люди особенно предполагали, что скоро настанет конец света.

А тут, помните ли, случилось так, что в 1453 г. последнее православное царство – Византия – оказалось под властью турок. И уже в начале XVI в. была сформулирована идея, согласно которой Московского царство – это царство, на которое перешла священная харизма второго Рима - Константинополя. И именно в начале XVI в. была сформулирована такая мифологема, как Москва - Третий Рим. Третий Рим не в буквальном смысле слова, а как пространство, которое отмечено высшей печатью, такой же, какой был отмечен первый Рим, где явился Христос, второй Рим – Константинополь.

И эта самая Святая Русь, которая усвоила харизму первого Рима и второго Рима – Константинополя, мыслится не в соотношении с другими иностранными государствами, а в соотношении с вечностью. Именно она, Святая Русь, имеет шанс спастись во время Страшного Суда, соответственно, подданные московского царя имеют такой шанс. Понятно, думать о том, что мы обязательно спасемся, нельзя, потому что тогда это будет проявлением гордыни, и тогда уж не факт, что можно спастись, а вот надеяться на это спасение можно. И Святая Русь, повторяю, мыслилась идеологами как последнее земное царство, истинное земное царство с истинной верой, которое стоит праведно в ожидании Страшного суда. И соотношение с другими странами здесь не принципиально, здесь важно соотношение только с вечностью. Т.е. соревнование если и возможно, то только с некими вечными, сакральными образцами

Совершенно иначе мыслится Российская империя. Напоминаю, что 20 октября 1721 г. Сенат преподнес Петру титул "императора великого Петра отца Отечества". Российская империя мыслится в соревновании с другими странами, и здесь главный принцип не в соотношении с вечностью, а принцип первенства и главенства по сравнению с другими странами. И этому принципу первенства и главенства, конечно, в значительной мере способствует военная победоносность. Замечательно, однако, что военная победоносность еще не появилась, а уже в начале века, в 1704 г. (еще Нарву даже не взяли), уже писали стихи о том, что Россия будет первенствовать во всем мире.

Прочту фрагмент из стихов одного из сочинителей начала XVIII в. митрополита Черниговского Иоанна Максимовича. Вот что он писал, обращаясь к царевичу Алексею (он в 1704 г. еще не был казнен):

Петр Алексеевич (т.е. Петр I) - всех врагов победитель.

Пособствуешь ему врагов истребити –

Африку, Америю, Азию случите

С Европою – да будет едина держава

Царя Петра Каменя и едина слава.

Вот формулировка этой имперской идеи, которая вытекает из необходимости первенства.

Вот пример из другого текста.

Орлу российскому скипетр Полония славна

Под крылья днесь вручает, Россия есть главна.

Словом, если так писали в начале XVIII в., когда особенных побед не было одержано, то можете представить, что должны были писать к концу XVIII в., когда уже можно было подсчитывать количество одержанных побед. А писали вот что. Пишет Н.М. Карамзин, 1799 г.: "Никогда Россия столько не уважалась в политике, никогда ее величие не было так живо чувствуемо во всех землях, как ныне. Итальянская война (т.е. поход Суворова в 1799 г.) доказала миру, что колосс России ужасен не только для соседов, но что рука его и вдали может достать и сокрушить неприятеля. Когда другие державы трепетали на своем основании, Россия возвышалась спокойно и величественно, довольная своим пространством, естественными сокровищами, миллионами жителей, не имея ни в чем совместников, не желая ничьей гибели, не боясь никакой державы, не боясь даже и союзов против себя, она может презирать обыкновенные хитрости дипломатики, и судьбою, кажется, избрана быть истиною посредницею народов". Т.е., иначе говоря, зачем нам дипломатика, если мы стоим выше всех.

Это сознание было настолько сильным, что вопрос о рефлексии какого-либо культурного отставания от Европы в XVIII в. просто не было. Екатерина в 1767 г. собирала комиссию по составлению нового Уложения, иначе говоря, по составлению сводов законов, и писала для этой комиссии специальную инструкцию, наказ. Один из первых пунктов наказа гласит следующее: "Россия есть европейская держава". Т.е. никаких сомнений насчет того, что Россия находится где-то на задворках Европы, не было. Сумароков писал однажды в письме той же самой Екатерине: "А быть адвокатом Мельпомены Италии не только в одной России, но и во всей Европе, пристойней всех Вольтеру и мне". Такое самосознание – это вполне характерное самосознание для образованного человека XVIII в.

Все меняется с началом XIX в. Уже в начале XIX в. раздаются реплики, что Россия культурно не выражает саму себя, что Россия только подражает. Один из молодых литераторов начала XIX в. писал, рассуждая о русской литературе: "… о русской литературе. А можем ли мы употреблять это слово? Не одно ли это пустое название, тогда как вещь, в самом деле, не существует. Читайте аглицких поэтов - вы увидите дух англичан. То же самое с французскими и немецкими. По произведениям их можно судить о характере их наций. Но что можешь ты узнать о русском народе, читая Ломоносова, Сумарокова, Державина или Карамзина?"

А следующее поколение – это поколение уже пушкинско-декабристское. Это поколение в один голос говорило о том, что в России нет ничего национального, в России все заимствованное, Россия ничем не отличается от других народов, мы всосали с молоком матери безнародность и удивление только к чужому, таким черным волшебством сделались мы чужими среди своих и т.д. Это реплики, которые можно найти у самых разных авторов этого времени: у Бестужева, Кюхельбекера и т.д.

Словом, было сознание того, что культура европейских народов выражает какие-то свои национальные достояния, а у нас наша культура есть только культура заимствованная и мы в этом отношении оказываемся в ауте по сравнению с европейскими культурами. Это сознание, в конечном счете, замечательно сформулировал один из славянофилов 30-х гг., А.С. Хомяков: "В глубине души и мысли просвещенного сословия таилась болезнь сомнения в самой России. Россию беспрестанно и невольно сравнивали с остальной Европою, и с каждым днем глубже и горше становилось убеждение в превосходстве других народов". Это он писал уже в 60-е гг. XIX в., вспоминая о том, как чувствовали люди его поколения в 30-40-е гг.

Вот это самое "горшее убеждение о том, что Россия отстает от других народов" усугублялось, конечно, тем, что образованные русские молодые люди умели читать на иностранных языках. И они могли, например, прочитать следующее: "Славянские народы занимают на земле больше места, чем в истории", - это пишет один из великих философов XVIII в. Гердер. "В Восточной Европе мы находим огромную славянскую нацию. Однако вся эта масса исключается из нашего обзора, потому что она до сих пор не выступала как самостоятельный момент в ряду обнаруженья разума в мире", - это пишет Гегель. Характерно, что в этой славянской нации или в славянских народах не выделяется Россия в принципе.

Еще хуже отзывались европейцы умом попроще. Вот что они, например, писали. "Русский человек – раб". "Воровство – порок, неотделимый от русского управления, и коренится он в национальном характере, в испорченности нравов, недостатке честности и общественного самосознания". "Обо всех русских, какое положение бы они ни занимали, можно сказать, что они упиваются своим рабством"". Эти люди разучились жить как дикари, но они не научились жить как существа цивилизованные". Вспоминаю страшную фразу Вольтера или Дидро: "Русские сгнили, не успев созреть". "В других краях цивилизация возвышает души, здесь – развращает" и т.д. Это высказывания разных иностранцев конца XVIII – начала XIX вв.

Но людям, которые знали немецкий или французский язык, на которых написаны эти речи, вряд ли было приятно все это читать, потому - что могло думать наше образованное сословие, мыслившее в соревновательных категориях? Если признавать правоту таких суждений, это означает не просто признать поражение России, но и в принципе потерять чувство собственного достоинства. Следовательно, надо было искать какие-то аргументы в защиту национальной чести. И, в принципе, то, что потом будет называться русской идеей или русской душой, представления о том, что мы отличаемся от Европы такими особенностями, которых в Европе нет и быть не может, формируются в ту самую эпоху, когда образованное сословие стало сознавать, что Россия от Европы отстала и что нужно предъявлять какой-то свой собственный счет.

Если говорить о хронологии, то, пожалуй, первым счет Европе предъявило правительство. В 1834 г. в первом номере "Министерства народного просвещения" в качестве предисловия к этому новому журналу была опубликована небольшая преамбула. Понятно, что всякий, кто ее читал, догадывался, что автором или, по крайней мере, редактором этой преамбулы был министр народного просвещения С.С.Уваров. И в этой преамбуле выдвигалась та самая доктрина православие-самодержавие-народность, о которой все знают, поэтому я подробно о ней не буду говорить.

Я просто хочу обратить внимание, что сама по себе доктрина имела несколько функций при выдвижении. Во-первых, на тему национального достоинства, национального своеобразия уже слишком широко начинали говорить в образованных кругах, и, соответственно, правительство старалось перехватить инициативу, чтобы образованное общество не стало говорить ничего лишнего. Во-вторых, Уваров тоже был русским человеком и выдвигал счет Европе. А в-третьих, конечно, эта программа предполагала, что те, кто с ней знакомятся, будут ее интерпретировать и, интерпретируя, создадут ту правительственную идеологию, которая в данном случае устраивает правительство.

"В то время как другие народы метутся, - писал Уваров, - Россия обладает своим внутренним сознанием достоинства. Она лучше своих иноземных наставников умеет применять плоды образования к своим собственным потребностям и ясно отличает в остальной Европе добро от зла". Понятно, что, с одной стороны, Уваров намекал на недавнюю революцию 1830 г. во Франции. С другой стороны, действительно, если сравнивать Россию 1834 г. с Францией 1834 г., то Россия в течение последних 60 лет (после восстания Пугачева) не имела никаких внутренних потрясений, а Европа, начиная с 1789 г. (с начала французской революции) находилась в состоянии постоянной тряски. Если сравнивать два этих состояния, то, конечно, получалось так, что Россия стоит неколебимо, а Европа вся метется.

А еще в этой преамбуле было заявлено, что то направление русской культуры, которое было задано Петром I, направление подражания и соревнования с Европой, уже исчерпало себя, что Россия обладает сознанием своего достоинства, и поэтому России нечего больше учиться у Европы. Т.е., в принципе, это была идеология изоляционизма. Это не значит, что Россия прекращала связи с западным миром, это была, повторяю, идеологическая риторика. Тем не менее эта риторика как раз в рамках того же самого соревнования с Западом и возникла, т.е. Россия наконец в словах Уварова победила в соревновании с Западом. Она стоит неколебимо и устойчиво в то время, как Запад мечется, и теперь Россия уже отказывается от услуг западных учителей. У России есть православие, самодержавие, и это является ее отличительным признаком от Европы, это и есть ее народность, т.е. русская народность заключается в том, что Промысел посылает России царя, а народ верит Промыслу и доверяет царю, а царь доверяет народу.

Прошло несколько лет, и уже в конце 30-х – начале 40-х гг. началось движение славянофилов с одной стороны и западников - с другой. Я не буду останавливаться на западнических идеях, хотя они тоже развивались в соревновательном аспекте. Но тут соревновательность особая. Западники были глубоко убеждены в том, что Россия – тоже европейская страна и что Россия лишь хронологически отстала от Европы и, в конечном счете, непременно достигнет тех же самых европейских норм культурной жизни, которые там есть. И самая главная норма – это уважение прав личности.

Что же касается славянофилов, они, конечно, заложили основу представлений о том, что Россия отличается от Европы прежде всего своим единодушием и единством. Позже, во второй половине XIX в., появилось слово "соборность", а в ХХ в. это слово стало употребляться вполне широко. Славянофилы его еще не употребляли, у них было единство, единомыслие, единодушие и т.д. И в трудах славянофилов родилось представление о том, что русский народ – это народ, отличающийся склонностью к единству, к коллективизму, к братским союзам. В исполнении славянофилов русский народ был ни чем иным, как истинно христианским народом.

Почему так было – это уже другой вопрос. Отчасти - не зная историю, отчасти - интерпретируя историю согласно своим представлениям, славянофилы говорили о том, что русский народ, в конечном счете, сможет принести идею христианского братства на Запад, который потерял веру, мечется от революции и т.д. Идею самодержавия славянофилы отнюдь не поддерживали, потому что считали вообще власть греховной. Потом уже славянофильская идея, наверно, хорошо известна большинству слушателей по известной речи Достоевского во время открытия памятнику Пушкину.

Эта идея о русском коллективизме, то, что можно было бы сформулировать в качестве русской идеи, противопоставлена западному индивидуализму. Эта идея затем благополучно интерпретировалась на протяжение почти 100 лет. И, пожалуй что, кульминационными в развитии этой идеи были труды Н.А. Бердяева "Истоки и смысл русского коммунизма" и "Русская идея". Думаю, тот, кто читал еще при советской власти эти труды, младшее поколение читало уже в 90-е гг., может найти у Бердяева суммирование с некоторыми уточнениями идеи о том, что русская душа отличается стремлением к коллективизму, соборности и т.д.

В сущности, это ничто иное, повторяю, как выведенная из стремления к противопоставлению России Европе мифологема, которая разрушилась почти сразу, как перестала существовать империя. Потому что соревновательность есть психофизиологический инстинкт, она связана с природным эгоизмом, волей к власти, стремлением к первенству и т.д. И эта соревновательность часто не имеет никакой практической пользы, т.е. нужно первенствовать не для того, чтобы получить какую-то практическую пользу. Первенство в экономическом отношении, повторяю, есть идея, которая не предполагает принесения какой-то практической пользы.

Точно так же тот факт, что русский народ отличается соборностью, единством, коммунитарностью, - это бесполезное с точки зрения практического и здравого смысла рассуждение, поскольку оттого, что русский народ таков, ничего не меняется в мире. И когда славянофилы или Достоевский говорили о том, что русский народ принесет в Европу идеи братского единения и братской любви, никто не думал о том, как можно конкретизировать подобного рода принесение братской идеи и всемирной любви. Повторяю, представление о русской идее, которое отличается от западной идеи о русском коллективизме в противопоставление западному коллективизму – это порождено именно соревновательным духом.

В оставшиеся две минуты вкратце напомню еще одну мифологему. Это мифологема "Пушкин – наше все". Потому что представление о "Пушкине – нашем все" рождается тоже на волне этого соревнования. У них есть Данте, Гете, Шекспир. А у нас – безнародность, подражательность. Помните, я 15 минут назад говорил о поколении декабристов и самого Пушкина. Они сетуют на то, что в России нет писателей, которые выражали бы народный дух. Такой писатель в данных условиях, когда обостряются представления о собственном отставании, срочно нужен. Это не значит, что Пушкин – плохой писатель или что его не было. Пушкин был гениальным писателем, и он был. Тем не менее само по себе представление о Пушкине как о выразителе национальной души, конечно, обусловлено тем, что было необходимо представить (прежде всего самим себе), что мы находимся в одном культурном поле с Европой. Мое время истекло. Спасибо за внимание.

polit.ru

http://www.polit.ru/lectures/2006/11/21/peskov.html

www.mirvboge.ru

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: