reveal@mirvboge.ru

Христос и свобода современной культуры

В категориях: Бог творения, творчества и красоты

Борис Любимов

 

Вопросы о соотношении веры и творчества (в широком смысле слова), принадлежат к сокровенным, интимным глубинам опыта; во всяком случае, для тех, кто веру воспринимает не абстрактно, а опытно, кто ею, худо ли, хорошо ли, живет.

Вот почему на вопрос: "Существует ли ограничитель свободы творческого сознания?", приходится отвечать в зависимости от ответа на третий вопрос, о взаимодействии Церкви, веры и культурного творчества. Для церковного человека (говорю лишь об опыте православия) думаю, да, существует. И связано ограничение с церковной догматикой, с Символом Веры, с решениями Соборов, со Священным Писанием и Священным Преданием. Другое дело, что чем ближе подходишь к Закону, тем больше убеждаешься и в существовании Благодати, а стало быть, и свободы. И уж если справедливы слова архимандрита Киприана (Керна) применительно к богословию: "Сама святоотеческая мысль развивалась в течение веков, дерзала мыслить... Такова природа органически развивающейся жизни Церкви в области мысли и церковной культуры", то тем более они могут распространяться на сферу художественного творчества. Словом, для церковного человека ограничитель есть, но должен он действовать примерно так, как дорожный знак: если скорость ограничена 60 км в час, можно ехать на 70 и даже на 80; на 120 ехать нельзя.

Значительно сложнее ответить на вопрос о конфликте между верою и современной культурой и возможности его разрешения. Что считать современной культурой и что современной культурой? Последнее десятилетие? ХХ век? Если век, то особенность проницательно угадала 80 лет назад Ахматова:

Чем хуже этот век предшествующих? — Разве
Тем, что в чаду печали и тревог
Он к самой черной прикоснулся язве,
Но исцелить ее не мог.

В конце века ясно, что все средства исцеления человечества, предложенные в его начале и середине — "теургия", "наука", "технократия", "ООН", — или не лечат, или даже калечат. А "язва" становится все "черней" и "черней"...

И только верой в Воскресенье
Какой-то указатель дан.
Б. Пастернак

Как всегда в тревожные времена, потребность в вере, вероятно, будет увеличиваться, а ее реализация в церковной сфере во многом зависит от мудрости священнослужителей СНИЗУ доверху. Именно снизу. Как ни важен сам по себе вопрос об иерархах, больше всего занимающий прессу, рядовой солдат сержантов и младших офицеров видит каждый день, генералов — раз в год, а маршалов и министра обороны только по телевизору.

Но конфликты будут, и потому, что время конфликтно вообще (раньше мы дружили с теми, кто "за Пастернака и Мандельштама" и "против Софронова", сегодня мы готовы "дружить" с теми, кто "за Мандельштама" и "против Пастернака" и пр.), и по другой причине. Конфликты будут между "культурой" и "верой".

Сначала два слова об этой "современной культуре". Лет 20 назад я пытался определить ситуацию в театре, воспользовавшись тыняновским словом "промежуток". Истекшие десятилетия показали, что "промежуток" затянулся и захватил отнюдь не только театр, а едва ли не всю сферу культуры. Рискну сказать, что в последней четверти века ни в одной области искусства — ни в драматическом театре, ни в музыкальном, ни в кинематографе, ни в поэзии, ни в прозе, ни в драматургии, ни в философии, ни в богословии не появилось ни одного очень большого имени, притом что просто одаренных хоть пруд пруди ("слишком много одинаково умных людей", — заметил в свое время Достоевский). А культура нуждается в "неодинаково" талантливых. И вера тоже — по "подобию"-то мы все созданы, но святым становится тот, кто пре-подобен...

Герой Марка Алданова в свое время заметил: "Все люди, говорящие, что они не похожи на других людей, очень похожи друг на друга. И таких тоже миллионы". (По-моему, это лучшее определение постмодернизма...)

Попросту говоря: можно сказать, что О. Ефремов развивает идеи Станиславского? Можно. А можно сказать, что Станиславский предвосхитил идеи Ефремова?.. То-то и оно.

Такая "культура" не заинтересована в "философии неравенства". Она "демократична" и противостоит любой "аристократической" системе ценностей, включая и христианскую.

Но и иная "вера" хороша. Истекшие 10 лет породили немало "комсомольцев-богомольцев", причем как "около церковных стен", так и за ними. Когда я вижу на телевизионном экране пожилую даму в подобии монашеского одеяния и говорящую: "мы знаем, что у всякого святого есть своя ниша", я вспоминаю ее недавние радиопередачи и понимаю, что для нее собор святых что-то вроде ЦК КПСС, где каждый святой возглавляет какой-нибудь отдел — культуры, пропаганды и пр. А ее и ей подобных функция — искать крамолу. Больше-то они ничего и не умеют. Словом, "культура" обязательно будет дразнить "веру", а "вера" будет осуждать "культуру". И пусть их.

Гораздо драматичнее и интереснее ответить на третий вопрос — о взаимодействии Церкви, веры и культурного творчества. Отчасти я попытался ответить на него в своей книге "Действо и действие". Сейчас же хочу привести один пример из живой жизни, из своих отроческих воспоминаний, когда культура и вера на моих глазах оказались за одним столом в буквальном смысле слова.

Начало 60-х годов, писательский дом у метро "Аэропорт", за столом сидят мой отец Н. Любимов, к тому времени переводчик не только "Дон Кихота", но и "Гаргантюа" и "Тиля", и игумен (впоследствии схиигумен) Савва, проездом из Псково-Печерской Лавры заехавший навестить своего давнего знакомого, к немалому удивлению аэропортовских обитателей (труды покойного отца Саввы стараниями его почитателей сейчас издаются; в качестве примера: С любовью о Господе... Жизнеописание старца схиигумена Саввы, М., 1998.; можно предположить, что он будет прославлен в сонме местночтимых псковских святых). Разговор был долгий, содержательный, но все дело в том, что если отцу-то моему о.Савва был нужен весь, и делом своим, служением прежде всего, то старца интересовал Н. Любимов как человек, а его переводы были если не враждебны (мол, какие-то католики, да еще вольнодумные), а просто не нужны. И еще пример, уже из воспоминаний отца. Прихожанка одного из храмов, многократно видевшая моего отца, беседующего с архидьяконом Сергием Туриковым, спросила у отца дьякона: — Кто этот ваш знакомый? — Это писатель. — Хороший? Хороший, верующий. — А вы его что-нибудь читали? — Откровенно говоря, ничего не читал.

В этом "откровенно говоря" вся суть вопроса. На вершинах духа, т.е. близости к Богу, человек "отрывается" от "мира", а значит, и от культуры. Она ему не враждебна: она ему не нужна. "Лицом повернутая к Богу, ты тянешься к Нему с земли..."

Уже упоминавшийся мною архимандрит Киприан Керн в одном из самых замечательных явлений богословия последнего пятидесятилетия — в книге "Антропология св. Григория Паламы" (кстати говоря, постоянно обращающийся в ней к проблеме христианства и культуры и решающей ее положительно; сам вошедший в русскую культуру в качестве прототипа главного героя лучшей новеллы Бориса Зайцева "Река времен") в суждениях св. Василия Великого о "благом", "прекрасном", в стремлении всего к Богу, в высказывании св. Григория Богослова о человеке как созданном Боге увидел "основание для постройки подлинно христианской эстетики; это может лечь и в основу философии творчества"...

Отсылая читателя к этой книге, и, в особенности, к стр. 369—385, приведу лишь несколько его суждений, предвосхитивших проблематику данной дискуссии: "Человеку дано творить, правда, не из ничего, как творит Сам Создатель, но все же творить нечто до него не бывшее. ... Творить прежде всего свою собственную жизнь: раскрыть и осуществить ту заложенную в нас, так сказать, линию своей судьбы. ... Религиозную жизнь вообще нельзя себе представить свободную от противоречий и конфликтов. ... И, может быть, ни в одной области жизни духа эти конфликты так не сильны и неумолимы, как именно в области творчества и культуры. ... Есть ли смысл творчества? Нужна ли культура? ... Самый корень слова "культура", как и "культ", имеет в себе нечто религиозное, освященное особым почитанием. Это не значит, что благословенно только творчество в формах благочестия, так сказать, храмовое творчество: иконописание, зодчество и клиросное пение. Может быть мирская культура, на которой почиет благословение, но она должна быть доступной для этого благословения, способной к освящению. ... Есть что-то в каждом творчестве (мысль, наука, художество), что в себе содержит семя вечности, свой "семенной логос", роднящий его с Первоисточником Премудрости, с Предвечным Логосом. И это вечное создание рук человеческих и перейдет в вечность в своем нетленном, преображенном облике и останется пребывать в невечернем дни Царствия. Как мысли, звуки, слова, линии таинственно появились в творческом уме человека откуда-то из умопостигаемого мира, так они, верим мы, опять-таки таинственно преобразившись, уйдут в вечность для бесконечного бытия... две опасности могут тут подстерегать испытующую мысль. 1. Соблазн оптимизма, переоценивание значения творчества, признание за ним непреходящей и абсолютной ценности, и... 2. соблазн пессимистического отношения, уничтожения культуры и гнушения ею во имя благочестия. ... И как бы мы ни смотрели на свой религиозный путь, нам дано знать две истины: 1. Мы созданы творцами и должны творить, и 2. Плоды нашего творчества уничтожатся вместе с этой планетой, но не пропадут, а преобразятся. Нельзя поэтому творчеству придавать значение тайнодействия, вставлять его в рамки церковного обихода, и тем спутать два плана: церкви и культуры. Культуру надо религиозно осмысливать и церковно оправдывать, но нельзя смешивать этих планов. Церковь, конечно, не только не сожигает культуру во имя спасения души (Савонаролла и под.), но даже и благословляет ее. Но культура тем не менее остается мирскою, и в этом нет ничего плохого. Культура все же стоит на ином плане, чем богослужение, мистика, аскетика, литургия и т.д. Кроме того, и в самой культуре есть и могут быть области более доступные действию преобразующих лучей Фавора и более от него удаленные. Есть сферы культурного творчества, которые могут быть просветлены и освящены; есть и такие, которые никогда не преобразятся".

Остается и убеждение в том, что жизнь пойдет "по Достоевскому". Будут смердяковы, для которых "вздор-с" и "стишки", и вера, и ракитины, паразитирующие на том и на другом, и на "семинарии", и на "журнале"; ферапонты и зосимы, иваны и алеши, "верующие бабы", "русские мальчики" и "русские иноки" — до тех пор, пока "жизнь жительствует" (св. Иоанн Златоуст). Будут те, кому чужды или враждебны и вера и культура; те, кому они нужны порознь; но будут и те, для кого культура есть способ раскрытия их веры. И в конце ХХ века таковых стало, пожалуй, больше, чем в его начале. Все же именно в ХХ веке появилось само словосочетание "православная культура" (о. Василий Зеньковский), и именно в наше время Н. Струве заметил, что только в России создана "православная культура". (Надо ли уточнять, что это не повод для самопревозношения, но стимул для дальнейшего творчества в обоих планах бытия...)

И уж если я разок сослался на "семейный опыт", вернусь к нему еще раз: незадолго до кончины мой отец сказал: "У меня есть Господь Бог, молитвы отца Георгия (о. Георгий Бреев — настоятель храма во имя иконы Божией Матери "Живоносный источник" в Царицыне) и великая русская литература". Если угодно, это можно считать и его репликой в настоящем диалоге...

 Журнал "Знамя"

http://azbyka.ru/tserkov/kultura/hristianstvo_i_kultura-all.shtml

 

www.mirvboge.ru

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: