Конфликт между христианством и культурой постмодернизма

В категориях: Общество, Церковь и власть

Олеся Николаева

Творец наделил человека величайшими дарами — даром свободы и даром творчества. Свобода человека абсолютна: если он говорит Богу свое "нет", Бог не совершает над ним насилия. Если он говорит Ему "да", Бог принимает его. Можно утверждать, что христианство — это религия свободы и творчества.

Но общество, в котором мы живем, пребывает в плену мифов и ритуалов, идолов и суеверий, одурманивающих человеческое сознание и обращающих его в рабство. "Нет", которое говорит современный человек Богу и Его Церкви, может оказаться не плодом его свободы, а барщиной, подневольно отрабатываемой им на полях современности: "Что, Церковь и культура? Да Церковь отлучила Толстого за то, что он был гениальным писателем! Да она возмущается фильмом Скорцезе, потому что это талантливо! Да она, наконец, сожгла Джордано Бруно!". Когда-то я горячо начинала с этим спорить, теперь я просто посмеиваюсь... Мне никого не удалось переубедить хотя бы даже в том, что граф Толстой сам отвергал, отрицал и поносил Церковь, и его отлучение было лишь фактом признания его страшной свободы... Мои оппоненты ничего не хотели слушать, попросту потому что они не хотели этого знать. Они твердили одно и то же: "Да это все мракобесие, невежество, и потом эти все догматы, каноны, вся эта ортодоксальность..."

Иногда я не посмеиваюсь, а хохочу в голос. Потому что это звучит так же, как если бы кто-то, преисполненный самоуважения и достоинства, стал бы говорить, скажем, о поэзии: "Это чтобы стихи-с, то это существенный вздор-с. Рассудите сами: кто же на свете в рифму говорит? И если бы мы стали все в рифму говорить, хотя бы даже по приказанию начальства, то много ли бы мы насказали-с?" Я хохочу, потому что это очень, очень потешно. И невозможно начать разговор о религии и культуре, вволю не насмеявшись: не расчистив пространство.

Итак, хотя бы в этом контексте некий конфликт между Церковью и современной постмодернистской культурой существует. Это конфликт метафизической несовместимости постмодернистского цивилизационного кода и евангельского благовестия, сообщающего нам и о создании Христом Своей Церкви. Кое-что об этом, совсем не так много из того, что можно было бы, я написала в книге "Современная культура и Православие". Некоторые из моих знакомых постмодернистов на меня за это даже обиделись, и это меня особенно удивило и даже растрогало: неужели же они в глубине души чаяли вписаться в мир православных ценностей?..

Иное дело, что современная культура не исчерпывается постмодернизмом. И в ней можно ощутить пронзительную христианскую струю. Суть ведь не в том, чтобы называть или изображать какие-либо приметы христианства — их, кстати, может совсем и не быть. Но православно все, касающееся души человеческой в ее стремлении к Богу, изнемогающей на земных путях и ищущей Своего Спасителя, души погибающей и чающей Воскресения. Именно эта христианская нота звучит и у Венечки Ерофеева в "Москва—Петушки", и у Саши Соколова в "Школе для дураков", и в юродивых стихах молодого Лимонова. Поэзия ХХ века немыслима без "Сретения" Бродского, без "Монастыря" Евг. Рейна, этих подлинно христианских стихов...

И наоборот. В произведении могут быть задействованы и евангельские сюжеты, и христианские аллюзии, и церковные образы, а оно по своему духу оказывается нехристианским и потому неизбежно антихристианским: "Кто не собирает со Мною, тот расточает" (Лк. 11. 23). Это и "Последнее искушение Христа", и романы "на евангельскую тему" Нормана Мейлера, Жозе Сарамаго, Сильвестра Эрдега...

Как утверждал Тертуллиан, душа человека по природе своей христианка: на вершинах человеческого словесного творчества лежит отблеск Христовой Истины. Словно свободное проявление таланта так или иначе проявляет в человеке заложенный в нем образ Божий и запечатлевает тоску человека по своему Спасителю. Безрелигиозное творчество — противоречие в определении, нонсенс.

Это вовсе не означает, что творчество спасительно само по себе и самодостаточно, что оно есть путь к Богу, альтернативный Церкви. Культ творчества есть идолопоклонство, равно как и поклонение Культуре как таковой. Культура может быть формой существования и осуществления человека на его путях к Богу: сама по себе она не спасительна. Но тот, кто живет церковной жизнью, уже укоренен в христианской культуре, даже если это человек, со светской точки зрения, невежественный. Потрясающий пример этому — святой ХХ века старец Силуан, подвизавшийся на Афоне и оставивший нам свои писания. Будучи крестьянского происхождения, закончив 4 класса и прожив практически всю взрослую жизнь в монастырском уединении, он явил образцы такой высокой поэзии, такого уникального одухотворенного и тонкого письма, которое на нашем убогом светском языке может быть названо разве что гениальным.

Итак, в современной культуре можно обнаружить несколько пластов. Это — церковная культура, которая по определению не входит ни в какие конфликты с Церковью. Далее, это культура, опирающаяся на традиции русской классики, христианской по своему духу и сохраняющей на себе этот отпечаток. К этому культурному пласту относятся, безусловно, те современные писатели, которые исповедуют себя православными, причем это исповедание становится порой не только темой, но и в какой-то мере элементом поэтики. Здесь можно вспомнить Солженицына и Аверинцева, Чухонцева и Кублановского, Поздняева и Седакову...

Однако проблемы возникают при столкновении любых форм постмодернистской цивилизации с системой христианских ценностей, хранимых в Церкви и осуществляемых через нее. Здесь все — и исповедание Единой Абсолютной Истины, и традиция (Предание), и иерархия, и стиль — не только не совместимо с постмодернистским мышлением, но настолько ему ненавистно, что провоцирует в нем агрессию.

Случай с Тер-Оганьяном, разрубавшим иконы и выдававшим богохульство за культурную акцию, — закономерность, а не случайность.

Святотатственный роман Жозе Сарамаго, сразу после выхода которого сей посредственный автор получил Нобелевскую премию, — не случайность, а закономерность.

Демонстрация фильма "Последнее искушение Христа" по национальному телеканалу, осуществленная вопреки обращению и предостережению главы Церкви, членами которой является, по меньшей мере, 60% населения России, — увы! — закономерность.

Либеральная Франция, отказывающаяся праздновать 1500-летие крещения своей страны, встречающая папу Иоанна Павла II листовками, карикатурами и даже бомбой, подложенной в собор, где он собирался совершить мессу, поносившая его на страницах своей прессы и вменяющая ему в вину даже его болезни, скрупулезно расписанные на газетных передовицах, — увы! — отнюдь не случайность.

Постмодернистская цивилизация, не совместимая с Церковью Христовой и ее духом, если и не преуспеет в том, чтобы разложить ее изнутри, то, придя к власти, будет гнать ее с неистовством Нерона, с маниакальностью большевиков. Она снова — на этот раз под знаком "плюрализма", под знаком того, чтобы "не нарушать права атеистов" — будет взрывать храм Христа Спасителя, превращать церкви в блудилища, а верующих называть мракобесами...

Примечательна такая характерная черточка: нецерковная или околоцерковная интеллигенция активно приглашает Церковь к диалогу, однако имеется в виду, что диалог этот будет представлять собой систему интеллигентских инвектив в адрес Церкви. Под диалогом также имеется в виду, что интеллигенция будет призывать Церковь к покаянию, вводить в ней "перестройку" и "гласность", водворять "новый мировой порядок" и реорганизовывать ее по образу и подобию интеллигентского кружка. На основании того, что Церковь по самой своей мистической природе не может откликнуться на призыв к своему обмирщению, нецерковная интеллигенция склонна делать вывод, что Церковь вообще не способна к диалогу.

Еще в начале века по сходным причинам (хотя русская интеллигенция того времени по степени религиозной просвещенности не сопоставима с нынешней) "Религиозно-философские Собрания" просуществовали всего полтора года и распались, когда весь пафос светской стороны стал сводиться к требованию церковных реформ и необходимости "третьего Завета".

Теперь Церкви предлагается помалкивать при виде того, как постмодернистский дискурс ставит художественный эксперимент над ее святынями, или даже самой перейти на позиции этого неслыханного "нового мышления". Однако Церкви вот уже два тысячелетия слишком хорошо знакомо и мышление такого рода, и подобные "эксперименты".

Умилительно же при этом то, что деятели культуры, отрицающие Церковь, при этом как будто рассчитывают получить от нее благословение или, по крайней мере, одобрение. Воистину, — "как низко ни пал человек, но в сердце своем он ничего не хочет, кроме святости, ничего не любит, кроме святости, ничего не чтит, кроме святости" (прот. Сергий Булгаков). Дух Святой пребывает в Церкви, почему она и называется "Святая Церковь".

Поэтому — возможно, подсознательно — даже и иным постмодернистам, вопреки всему, было бы чрезвычайно приятно, если бы их назвали христианскими писателями. Я весьма живо представляю себе, как, встречая, скажем, Дмитрия Александровича Пригова, говорю ему со всей дружественностью: "Дмитрий Александрович, какую же это вы христианскую написали вещь! Прямо в наилучших традициях православного юродства!" Я так и вижу, как он улыбается, как ему это лестно. Ему так приятно, что он, отшучиваясь, хихикая и смущенно почесывая переносицу, пытается это скрыть...

Потому что пока еще большая честь, если тебя назовут христианским писателем... Сколько пройдет времени, прежде чем это слово у нас, я имею в виду в России, станет в общественном мнении ругательным и опасным?.. Год? Два? Полтора?..

 Журнал "Знамя"

http://azbyka.ru/tserkov/kultura/hristianstvo_i_kultura-all.shtml

www.mirvboge.ru

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: