Ельцинская феодальная Россия: предпосылки и следствия

В категориях: Трудные места

Отторино Каппелли, «До-современное» государственное строительство в постсоветской России


За феодализацию России ответственны главным образом две группы действующих субъектов, представителей которых, как правило, именуют «олигархами» и «магнатами».

Олигархи и связка «экономика-политика»

Термин «олигарх» обычно употребляется по отношению к довольно небольшой группе банкиров и промышленников, которые получили выгоды от приватизации и установили — полулегальными и нелегальными способами — контроль над крупными промышленными, добывающими, финансовыми и медиа-империями. Хрестоматийным примером «захвата государства» частными интересами является обеспечение олигархами переизбрания Ельцина в 1996 г. и последующее достижение ими пика своей власти в конце 1990х, когда они «прямо и открыто принимали участие в процессе принятия Кремлем политических решений», подкупая политиков, бюрократов и чиновников, а также используя взятки для получения прямого доступа к вершинам законодательной власти. Как рассказывал западному обозревателю один из них, «я не могу относиться к закону как к чемуто священному, поскольку прекрасно знаю, сколько денег дал парламентариям, чтобы этот закон был одобрен парламентом. Более того, я прекрасно понимаю, что если ктото другой даст тем же парламентариям еще больше денег, то закон изменят… Я убежден, что вся политическая элита разделяет такой же правовой нигилизм».

Данный феномен не ограничивался горсткой могущественных людей в Москве. Он распространялся на широкие круги предпринимательского класса, на «клановых капиталистов», которые действовали через свои политические связи в обстоятельствах, когда, как заметил Стивен Уайт, «нередко было непросто отличить частное владение от владения государства, которое контролировалось теми же людьми и управлялось сообразно их коллективным интересам».

Кроме того, смешение экономики и политики, которое возникло в этой форме в период правления Ельцина, имело интересные предпосылки в советскую эпоху. Несмотря на отсутствие права на частную собственность в СССР, у российских олигархов имелись предшественники в лице советских промышленных управленцев и директоров. Большая часть крупных промышленных предприятий, которые были приватизированы в 1990е, обладала весьма специфической связью с близлежащими территориями: жизненно важная общественная инфраструктура, жилищное хозяйство, социальные службы и коммерческие услуги в значительной степени обеспечивались предприятиями. Для управления такими предприятиями их директора получали прямой доступ к средствам центральных министерств, которыми не могли пользоваться местные партийные комитеты и гражданские администрации. Это давало директорам возможность управлять целыми промышленными областями как своими «фьефами», принимая непосредственное участие в их экономической, социальной и административной жизни, влияя на карьерное продвижение партийных и государственных чиновников, которые зависели от возможностей директоров добывать дополнительные средства для осуществления местных проектов. Западные аналитики называли этот советский феномен «городами при компаниях». В его центре находились взаимосвязанные группы сетей, осуществлявших внеплановый обмен и снабжение. Эти сети формировались внутри административно-командной системы и функционировали на основе личных отношений, часто создавая условия для полулегального и незаконного поведения, которое простиралось от blat'а (взятка или подарок) до прямой коррупции. Эти неформальные клиентские связи играли важную роль в выполнении плана, спускаемого из Москвы, но в то же время создавали немалые возможности для теневой местной инициативы, избегавшей контроля из центра.

При приватизации бывшие советские промышленники унаследовали вместе с предприятиями и значительное число «государственных» функций: они строили или выделяли средства на «школы, больницы, магазины и другие объекты», получая возможность на этом основании контролировать «целые города и регионы». Они также брали на себя ключевые «правительственные» функции на своих территориях, такие как защита собственности и общественного порядка. Для этого они создавали «частные охранные агентства, напоминающие частные феодальные армии», которые могли предоставлять разным группам населения «крышу», или покровительство, нередко находясь при этом в тесных отношениях (вражды или взаимодействия) с организованной преступностью. Наконец, в условиях демократизации, они пытались приобрести политическую власть, коррумпируя избирательный процесс для того, чтобы «купить» место в Думе или должность губернатора региона. Таким образом, эти «феодальные владыки» обрели «такое влияние на общество, которым обладали региональные магнаты или даже члены центральной администрации». Когда один из них, могущественный глава ЮКОСа, Михаил Ходорковский, открыто заявил о своем намерении идти на президентские выборы, немедленно стал очевиден ключевой элемент феодализма — смесь богатства и власти. Также стала очевидна и политическая угроза, которую российские олигархи представляли собой для российского государства.

Магнаты и отношения «центр-периферия»

Что касается региональных магнатов, то в случае постсоветской России этот термин употребляется в отношении президентов республик и губернаторов, которые в период правления Ельцина обрели фактическую автономию от центральной власти, представляя тем самым еще большую угрозу для государства, чем олигархи. И, опятьтаки, у магнатов, даже еще в большей степени, чем у олигархов, имелись предшественники в СССР. Вопреки мнению Шляпентоха, который не видит «признаков феодализма» в советском «тоталитаризме», я утверждаю, что властные кланы магнатов берут начало в советском местничестве. Официально осуждаемое практически с первых дней большевистского эксперимента, «местничество» в советском политическом дискурсе обозначало наличие неких локальных замкнутых «клик», которые действовали ради обеспечения тех или иных собственных интересов. Их члены использовали возможности, предоставляемые их должностями (нередко злоупотребляя своей властью), и политические связи для того, чтобы вносить нужные изменения в центральные директивы и ограждать себя от центрального контроля.

Упомянутые выше неформальные сети промышленников были существенной частью местничества, но феномен распространялся на значительно более широкую структуру отношений «клиент-патрон», охватывающую всю местную номенклатуру (в экономической сфере, администрации, юридической системе, СМИ). Работа советской тайной политической машины координировалась партийными боссами, прежде всего, первыми секретарями региональных комитетов — всемогущими, как считалось, «префектами», которые старались угодить Москве, но часто выступали в роли посредников, защищая интересы местных элит благодаря тому, что могли обеспечить патронаж и покровительство из центра. Такие неформальные механизмы десятилетиями функционировали в тени сверхцентрализованной «бюрократической» системы (согласно некоторым историкам49, так было даже в эпоху правления С талина). В последние годы Советского Союза Михаил Горбачев объявил феномен «местничества» главным препятствием для «реформы сверху», использовав при этом образ укрепленных средневековых замков, ревностно охраняемых феодальными властителями и их вассалами. В качестве решения он предложил ввести конкурентные выборы — для того, чтобы получить «поддержку снизу» в борьбе против местных властных элит.

Демократизация, однако, не победила местничество, хотя и изменила баланс сил среди его субъектов и способы их действия. Постсоветские региональные элиты быстро начали группироваться вокруг избираемых местных чиновников (включая членов местных и центральных законодательных органов), в то время как роль боссов-посредников, которую некогда играли местные секретари КПСС, перешла к губернаторам. Изначально их власть расценивалась президентом как серьезная угроза. Ельцин — который имел печальный опыт столкновения с могущественными местными элитами еще в середине 1980х гг., когда безуспешно пытался установить контроль над московскими структурами — попытался приостановить проведение местных выборов и трансформировать институт губернаторов в институт представителей президента. Длительная конфронтация с парламентом, завершившаяся вооруженными столкновениями в октябре 1993 г., также была частью конфликта между центральными и периферийными элитами.

Впрочем, скоро Ельцин понял, что его единственным выбором является непрямое управление через местные элиты — в условиях слабости государства и распада параллельных партийных структур, которые раньше более или менее успешно координировали отношения «центр-периферия». Он, таким образом, был вынужден пойти на «сделку Фауста»: в обмен на политическую лояльность (поддержка на референдуме 1993 г. и на президентских выборах 1996 г.) региональные боссы получали свободу действий в своих регионах. Помимо выгод от прямого доступа через Совет Федерации к принятию решений в центре, они могли теперь контролировать региональные и парламентские выборы и, наконец, добились решительной победы, когда их должности опять стали выборными. Усилившись благодаря этой новой «демократической легитимности», магнаты сделались подлинными хозяевами в своих «фьефах».

Здесь они находились в центре сложной паутины отношений «клиентпатрон», опутывающей региональную бюрократию и представителей центральной администрации на местах. Их должности были, как говорит Шляпентох, «приватизированы» в двух смыслах: с одной стороны многие из них были просто «куплены», с другой стороны, они часто использовались как инструменты личного обогащения официальными лицами, которые вели себя как «арендодатели», «распределяя различные привилегии тем, кто мог их себе позволить», включая «все виды официальных разрешений и документации, от лицензий до свидетельств о рождении — все, что можно было продать». Присвоение государственных должностей с целью получения прибыли — еще одна типичная черта феодализма — было тем пунктом, в котором сходились интересы магнатов-арендодателей и олигархов-арендаторов: первые наделяли последних «лицензиями на международную торговлю, налоговыми льготами, дешевыми кредитами и устранением конкуренции при продаже государственной собственности» в обмен на наличные, акции, квартиры, предметы роскоши и финансирование избирательных компаний. Более того, магнаты контролировали приватизацию в зоне своей юрисдикции и подходили к ней в типичном неопатримониальном ключе: они приобретали (непосредственно или через членов своих семей) наиболее прибыльные активы и использовали свою власть для покровительства своему семейному бизнесу.

Конечно, в этом смысле граница между политикой и экономикой, частным и общественным полностью размывалась, и магнаты вступали в конкурентную борьбу с олигархами. Последние, как уже говорилось выше, отвечали тем, что пытались сами приобрести должности уровня губернаторских. Это объясняет некоторые особенности региональных выборов эпохи Ельцина, когда избирательные кампании «использовались враждующими фракциями олигархов и магнатов для того, чтобы показать, кто из них сильнее и, соответственно, наиболее достоин того, чтобы быть "избранным"» (при этом в качестве поддержки нередко привлекались конкурирующие криминальные группировки).

Intelros. 01.2009

www.mirvboge.ru

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: