Ошибка реформ 90-х годов: уменьшение роли государства в России не означает большей демократии

В категориях: Трудные места

Отторино Каппелли, «До-современное» государственное строительство в постсоветской России 1

В самый разгар эпохи Рейгана-Тэтчер с ее зацикленностью на «устранении государства» через приватизацию и дерегулирование группа социологов обнародовала смелый исследовательский план по «возвращению государства». Они говорили о том, что пришло время оставить «теоретическую склонность к ориентации на общество», и приступить к парадигмальной переориентации на государственно-центрированный анализ2. Они также настаивали на том, что исторические факты и данные должны восприниматься серьезно, и защищали сравнительный подход к формированию государства и к политическому развитию. С обытия в мире, однако, шли в противоположном направлении.

Время для этой публикации — 1985 г. — было выбрано неудачно. В этом году Михаил Горбачев был избран Генеральным секретарем КПСС, и его «перестройка» быстро обернулась рыночно-ориентированными реформами и политической либерализацией. В условиях начавшейся «демократической смуты» партия начала распадаться, а за ней — и страна3. К концу десятилетия пала берлинская стена и наступил коллапс Советского Союза. Мир приветствовал окончание холодной войны и начавшуюся «третью волну» демократизации как окончательную победу «либеральных свобод» Локка над «Левиафаном» Гоббса.

Все это определило характер следующих двух десятилетий — неизменная ориентация на общество в ущерб государству. В то же самое время, поскольку история — как предполагалось — закончилась, общественный дискурс потерял историческое измерение. Демократия представлялась теперь чемто таким, что можно запросто создать (в любом месте и за короткое время) при помощи комбинации из конституционных разработок, шоковой терапии, рыночных реформ, развития неправительственных организаций (НПО) и даже военного вмешательства.

Более того, в ситуации, когда в сфере коммуникаций постоянно возрастало мягкое господство массмедиа, горластый выводок политических аналитиков и адвокатов демократии практически сформировал новый образ глобальной политической риторики. «Переход к демократии» стал универсальным паролем. На руинах концептуального, восприимчивого к истории сравнительного политического анализа возник дискурс транзитологии, который возвещал демократические изменения режимов, практически не уделяя внимания процессам государственного или политического развития4.

Завершение любой войны порождает всплеск эйфории в стане победителей. Но эйфория может вести к перегибам, успех — к головокружению, как еще в 1930 г. Сталин предупреждал тех своих соратников по партии, которые продолжали опустошать деревню после победы в «классовой войне» против кулаков: «Но успехи имеют и свою теневую сторону, особенно когда они достаются сравнительно "легко", в порядке, так сказать, «неожиданности». Такие успехи иногда прививают дух самомнения и зазнайства: «Мы все можем!», «Нам все нипочем!». Они, эти успехи, нередко пьянят людей, причем у людей начинает кружиться голова от успехов, теряется чувство меры, теряется способность понимания действительности»5.

Знаком того, что победивший Запад потерял чувство реальности, стало — спустя десять лет после падения коммунизма — очевидное разочарование в процессе демократизации, которое затем только росло. Согласно Freedom House, из 12 бывших советских республик (исключая страны Балтии), вступивших в процесс перехода к демократии в 1989–1991 гг., ни одна не могла считаться демократией в 1999 г., и лишь пять все еще можно было считать «переходными», а остальные оценивались как полностью или частично авторитарные режимы. Еще через десять лет только Украина и Грузия сохраняли свой «переходный» статус — благодаря получившим иностранную поддержку «революциям гражданского общества».

В 2008 г. четыре страны были частично авторитарными режимами, а шесть — полностью (возможно, даже семь, поскольку Россия Путина находилась гдето на границе между первыми и вторыми). Короче говоря, прогноз относительно демократизации провалился применительно к почти 90% территории и населения бывшего СССР, а вместе с ним сгинули в никуда и миллиарды долларов, потраченные на помощь демократии.

Провал транзитологии ограничивается не только теоретическим измерением, поскольку она имела дело не только с академическими исследованиями, но и с практическими выкладками, которые влияли на политику правительств, частных фондов и международных финансовых институтов. Убежденные, что они «сражаются в последней битве между добром и злом»6, эти субъекты навязывали смертельную смесь из электоральной демократизации, дикой приватизации и ортодоксальной либерализации. Результатом стало, строго говоря, не демократизация, а разгосударствливание. Некоторые постсоветские республики (значительная их часть) погрузились в политический хаос (иногда даже — в гражданские войны), а другие вернулись к гротескной форме автократии (или даже восточной деспотии); в большинстве случаев беззаконие и коррупция достигли опасного уровня, а на останках государства устроила пиршество хищническая элита, мало заботящаяся об общественном благе (как бы его ни определять).

Создается впечатление, что на территории бывшей сверхдержавы пошли прахом десятилетия, если не столетия, политического развития. Если принять (как я в этой статье), что все это случилось ненамеренно, значит, с процессом посткоммунистического перехода к демократии чтото пошло определенно не так. Потеря контакта с реальностью имела серьезные последствия — как на теоретическом, так и на политическом уровне. В этом, безусловно, сыграло роль вредное влияние политического энтузиазма. Как откровенно признал Гильермо О'Доннелл в середине 1990х, «колоссальные энтузиазм и надежда» в годы падения авторитаризма породили набор иллюзий относительно демократизации, которые, будучи «крайне полезными» и «прагматически ценными» в качестве политического дискурса, были лишены, тем не менее, «аналитической обоснованности»7.

Тем не менее, в подходах транзитологии имелись также и два концептуальных изъяна: вопервых, пренебрежение государством и государственным строительством, а также связанная с этим проблема значения терминов «государство» и «государственность»; вовторых, нехватка исторической глубины анализа, которая особенно важна при рассмотрении такого исторически нагруженного института, как государство. Два десятилетия после завершения холодной войны мы ищем если не политической мудрости, то, по меньшей мере, пути для исправления этих ошибок, расстаемся с иллюзиями и пытаемся вернуться к анализу, основанному на фактах. И этого, я полагаю, мы можем достичь только приняв упомянутый выше исследовательский план и вернув на подобающее место государство — и историю.

Ложная посылка: свобода против государства

Парадигма транзитологии основывалась на нескольких ложных предпосылок, среди которых были: а) биполярное видение мира, согласно которому большинство политических режимов являются либо демократиями, либо авторитарными режимами, либо чемто средним, причем в последнем случае они не являются ни первым, ни вторым, но могут определяться только как «гибридные»; б) представление о наличии в этом политическом пространстве только одного измерения, в котором движение (или изменение) может происходить только по одной потенциальной траектории, от одного полюса к другому.

Другие две ложные посылки самостоятельны: в) представление о построении демократии как о стратегии, чей успех был, так или иначе, связан со снижением роли государства; г) убеждение, что эта стратегия приложима, в частности, к постсоветским государствам — изза унаследованного ими якобы сильного, даже тоталитарного государства. Эти посылки пришли из времен холодной войны, когда в ходе конфронтации по принципу «или-или» демократия («свободный мир») противопоставлялась коммунизму. Господствующее видение мира в эту эпоху структурировала четкая дихотомия: два противоположных полюса, между которыми мало что находится, разделены отчетливой демаркационной линией — наличием свободных выборов, результаты которых могут быть оспорены.

Когда в 1990х пал коммунизм и началась «третья волна» демократизации, постепенно стало ясно, что это минимальное, процедурное определение демократии не адекватно в качестве критерия полноты демократии. Поэтому были добавлены и другие определения, инспирированные преимущественно концепцией полиархии Роберта Даля: свобода выражения, альтернативные источники информации, автономия ассоциаций, независимое гражданское общество, рыночная экономика, власть закона. Заметив, что эти переменные были представлены в переходных обществах поразному и в разных комбинациях, исследователи и аналитики начали изобретать определения для выявления различных видов «гибридного режима», который находился между двумя полюсами.

Детально исследовав этот феномен, Коллье и Левитский использовали фразу «махинации с определениями» для указания тенденции к введению нового определения каждый раз, когда наблюдался некий аномальный случай8. Данное умножение числа определений помогло превратить предшествовавшую четкую дихотомию в некий насыщенный «переходный континуум», политическое пространство, которое теперь изобиловало бесчисленным количеством «девиантных случаев», или несовершенных приближений к демократии или авторитаризму.

Диаграмма 1. Демократический «переходный континуум»

(чем ниже строчка – тем выше степень демократии)

 

Авторитаризм

Популистский авторитаризм

Включающий авторитаризм

Конкурентный авторитаризм

Полуавторитаризм

Нелиберальная демократия

Олигархическая демократия

Электоральная демократия

Ущербная демократия

Несовершенная демократия

 

На Диаграмме 1 представлена лишь небольшое число этих определений, но этого достаточно, чтобы понять, что в них общего: они идентифицируют дискретные единицы на однолинейной траектории, чье определяющее измерение может быть обозначено как «свобода». Такой подход отвечал нескольким задачам. Во-первых, он хорошо вписывался в эталоны Freedom House, так как различные степени свободы измеряют политическое пространство, отделяя «свободные» общества от «несвободных». Во-вторых, он давал приют классикам либерально-демократической

мысли, заполняя пространство между монархией (ситуацию крайней концентрации власти) и полиархией (ситуацией, когда доступ к власти облегчен настолько, насколько это возможно), c которой свобода — в том смысле, в каком о ней говорится здесь — действительно граничит. Наконец (и это важнее всего), этот подход отражал идеологическую установку социоцентричных подходов, где один полюс (максимум свободы) соответствовал идеальной области самоуправляющегося гражданского общества, а другой (минимум свободы) — обозначал угрозу государственного контроля и бюрократического принуждения. В резком контрасте с политическим реализмом старых теорий модернизации, которые фокусировались на политической стабильности и подчеркивали достоинства государственной власти, неолиберальная идеология fin-de-siиcle фокусировалась на свободе и, особенно, на независимости от государства. Неудивительно, что для нее единственным приемлемым понятием государства было Rechtsstaat (правовое государство): правительство «обязано себя контролировать» и, таким образом, ориентироваться преимущественно на защиту общества от потенциального волюнтаристского злоупотребления собственной властью. Отсюда базовая ложная посылка транзитологии: демократизация требует больше свободы и меньше государства. Это может показаться парадоксом, поскольку даже отцы-основатели признавали, что при формировании жизнеспособного политического порядка «в первую очередь надо обеспечить правящим возможность осуществлять контроль над управляемыми; а вот вслед за этим необходимо обязать правящих осуществлять контроль над самими собой»9.

Однако мы наблюдаем здесь нечто большее, чем парадокс. Отказавшись от всякого серьезного анализа исторических предпосылок демократии, адепты транзитологии упустили из виду тот факт, что «первая волна» демократизации (200-250 лет назад) возникла в странах, «в которых — необычный и, может быть, уникальный случай для того времени — государство было чрезвычайно сильно», и давно научилось контролировать тех, кем управляло10. Приняв как само собой разумеющееся, что посткоммунистические страны унаследовали такие же сильные государства, адепты транзитологии предположили, что для победы либеральной демократии эти структуры должны быть ослаблены и поставлены под контроль общества — настолько, насколько это возможно. Это была общая идея в посткоммунистической России, с ее зацикленностью на «борьбе между гражданским обществом и государством»11; те же соображения вели международные институты к тому, чтобы включить в повестку дня скорее снижение роли государства, а не государственное строительство12.

Все это, однако, базировалось на ложной предпосылке. Посткоммунистическое движение к демократии началось с позиций, весьма отличных от тех, с которых начался оригинальный европейский переход к демократии. Во-первых, режимы советского типа не обладали чрезвычайно сильным государством. Если советология и может научить нас чемулибо, так это тому, что такие режимы были менее эффективными, более внутренне дифференцированными и пронизанными конфликтами интересов, чем можно было бы ожидать от монолитного Левиафана. Во-вторых, действительная и верховная власть принадлежала не государству, а партии, и когда Горбачев допустил коллапс последней в конце 1980х, государство едва ли могло занять ее место13. Когда осуществление планов по переходу к демократии нанесло последний удар, посткоммунистические правительства с трудом могли «осуществлять контроль над управляемыми».

Это было наихудшим сценарием для демократизации. Однако в годы энтузиазма и надежд мало кто мог осознать этот факт и его следствия на теоретическом и политическом уровнях.

_________________________________

1.Ottorino Cappelli, "Pre-Modern State-Building in Post-Soviet Russia', Journal of Communist Studies and Transition Politics, 2008, vol. 24, no. 4, p. 531–572.

2. Theda Skocpol, «Bringing The State Back In: Strategies of Analysis in Current Research», in Peter B. Evans, Dietrich Rueschemeyer and Theda Skocpol (eds), Bringing The State Back In (Cambridge: Cambridge University Press, 1985), p. 3–36 (p. 8).

3. См. Samuel P. Huntington, «The Democratic Distemper», The Public Interest, No. 41 (1975), p. 9–38. Я пытался показать, что «демократическая смута» сыграла ключевую роль в неудаче перехода России к демократии. С м. Demokratizatsiya: La transizione fallita (Napoli: Guida, 2004).

4. В данном случае под «дискурсом» я понимаю не столько собственно научные исследования, сколько «общественный дискурс», который стал доминирующим с начала 1990х в СМИ и в среде аналитиков, работающих на мозговые центры, финансовые институты, консалтинговые фирмы, частные фонды, НПО и различные агентства по продвижению демократии. Именно эти люди задавали тон в транзитологии на протяжении последних двух десятилетий.

5. И. В. С талин, «Гооловокружение от успехов», Правда, 2 марта 1930 года.

6. Joseph Stiglitz, Globalization and Its Discontents (New York: W. W. Norton, 2002), p. 167.

7. Guillermo O'Donnell, «Illusions about Consolidation», Journal of Democracy, Vol. 7, No. 2 (1996), p. 34–51 (p. 47).

8. David Collier and Steven Levitsky, «Democracy with Adjectives: Conceptual Innovation in Comparative Research», World Politics, Vol. 49, No. 3 (1997), p. 430451 (p. 445).

10. Valerie Bunce, «Comparative Democratization. Big and Bounded Generalizations», Comparative Political Studies, Vol. 33, No. 6/7 (2000), p. 703–734 (p. 714).

11. Vladimir Shlapentokh, «Hobbes and Locke at Odds in Putin's Russia», Europe-Asia Studies, Vol. 55, No. 7 (2003), p. 981–1007 (p. 981).

12. Фрэнсис Фукуяма., Сильное государство. М.: АСТ, 2006. С . 34. Francis Fukuyama, StateBuilding: Governance and World Order in the 21st Century (Ithaca, NY: Cornell Univeristy Press, 2004), p. 15.

13. О «деструктивной» роли Горбачева при коллапсе СССР см. Rita di Leo, «"Rex destruens": An Interpretative Essay», Journal of Communist Studies and Transition Politics, Vol. 11, No. 2 (1995), p. 111–124.

 

Intelros

www.mirvboge.ru

 


 

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: