Некоторые вызовы, стоящие перед евангельской Церковью в следующие двадцать лет

В категориях: Общество, Церковь и власть

Сергей Градировский

 

1.    Начнем с вопроса Бальтазара: «Какую цену мы готовы заплатить за нашу реформацию?». Сегодня этот вопрос своевременен и точен, как никогда ранее. Потому что предыдущие двадцать лет мы лишь возвращались в ансамбль христианских народов. Вернувшись и осмотревшись, мы столкнулись с общехристианской повесткой дня, которая неукоснительно строится на тезисе Лютера: «Ecclesia semper reformanda est» (здесь лучше применить смысловой перевод: сущность церкви в постоянной, непрекращающейся реформации).

2.    Сформулирую повестку двадцатилетия. Предстоит совершить одновременно несколько реформационных проходов — ретроспективных «:прыжков».

Первый — это прыжок в XVI-XVII века, когда только устанавливались отношения церкви с молодой наукой, когда наука заявила, что она Новый Храм, где строчка за строчкой читается Естественная Книга Откровения, написанная рукой самого Творца и когда церковь, надеясь на силу, и будучи уверенной в своей безупречности, предпочла юную науку контролировать, а когда не смогла, то преследовать и гнать.

Второй — это прыжок в III-IV века, когда церковь пошла на союз с («заразилась»?) платонизмом. Такой труд необходим для того, чтобы установить смысл и целесообразность использования платонической методологии и в дальнейшем. Следствием чего станет возвращение к догматическим спорам, определившим действующие и по ныне христологический и тринитарный догматы. А, следовательно, придется в распредмечивании церковного наследства зайти куда дальше, чем посмели зайти реформаторы XVI века, не решившиеся провести инвентаризацию в дальних комнатах святоотеческого дворца.

Третий и самый сложный — это головокружительный прыжок во времена Воплощенного Слова, живого и непосредственного Откровения, в раны Которого можно было даже вложить человеческие персты. Это необходимо, в том числе, и для того, чтобы установить принципы современной критической работы с текстом и археологическими артефактами, а значит, не бояться ни критической экзегетики, ни критической экклезиологии.

2.1.    Вернемся к первой задаче: нам предстоит окунуться во времена молодой науки, когда церковь проявила высокомерие и положилась на откровенную силу, когда церковь не захотела отказаться от своей (по сути лишь художественной) визуализации Неба (бородатый Бог-Отец, смиренный и одухотворенный Бог-Сын и белый голубь Дух Святой — визуализации подменяющей первую и наиважнейшую заповедь Отца), от своего прожженного аристотелизма и встать на крепнущие ноги безупречного эксперимента, доверившись языку математики. Ошибка обернулась, как пишет Ганс Кюнг — бесшумной эмиграцией естествоиспытателей из католической церкви, отчего Италия и Испания, в первую очередь находившиеся под надзором и сапогом инквизиции, оставались вплоть до ХХ века без естествоиспытателей, имена которых заслуживали бы упоминания.

Если прозорливый Карл Поппер утверждал, что в своем стремлении уничтожить метафизику позитивисты вместе с ней уничтожают и естественные науки, то я утверждаю, что в своем стремлении не замечать силу и правду современной науки, христианские богословы разрушают силу воздействия Слова на мир, то есть, по сути, дезавуируют Великое поручение — просветить все народы.

Существуют две книги от Бога — книга Природы и книга Ветхого и Нового Заветов. Обе Книги нужно воспринимать всерьез. Что такое церковные гонения на естествоиспытателей как не греховная ревность и зависть к читающим Вторую книгу Откровения? Что такое пренебрежение Библией со стороны естествоиспытателей как не греховная гордыня сверхчеловека, полагающего, что экклесия, евангелие или спасение — все они, суть исторически проигравшие формы познания и кооперации, являющиеся средством утешения для лузеров.

2.2.    Что утешает, так то, что избавление от платонизма, в некотором смысле, программа уже известная, ведь реформаторы XVI века избавились от аристотелизма и целого пула понятий и категорий аристотелевского наследства.

2.3.    Третий прыжок нам необходим еще и потому, что там рядом со Христом не обремененным никакой предметностью — лежит ключ к христианскому единству. Многие теологи, ищущие единства в Единственном Теле неоднократно подчеркивали эту мысль, что если каждый из нас додумает свою мысль до самого Предела, до Основания, до Слова, то обнаружится, что мы гораздо ближе друг к другу, чем это кажется нам сегодня.

Как отмечала «Daily Telegraph» накануне Второго Ватиканского собора: разобщенность христиан является слишком большим позором, чтобы ее игнорировать, и слишком серьезной слабостью, чтобы не исправить ее. Напомню также замечательные слова мужественного папы Иоанна XXIII, слова, которые как никогда остаются в силе: нам это пред¬стоит сделать, «дабы, в конечном счете, у всех христиан был один дом».

2.4.    Одновременно, этот прыжок к Слову, есть прыжок к Его церкви, ходящей в иерусалимский Храм. Следовательно, у христианских церквей открывается смиренная возможность реабилитации отношений с иудейством. По-прежнему актуален вопрос: если Иисус и апостолы не рвали с Израилем, смеем ли мы это делать или хотя бы просто длить? А, следовательно, мы еще раз вернемся в XV-XVI века, когда гонения на евреев приобрели форму общеевропейской христианской эпидемии, и попытаемся догматически, а не только нравственно преодолеть эту страсть и когнитивную установку.

3.    Еще раз вернусь к теме реформации. Реформацию необходимо понимать объемней. Так, страстно переживаемые европейцами XV- XVI века, по сути, были тройной реформацией. Это и Возрождение — читай возвращение к античной форме (реформация гуманизма). Это и открытие и колонизация Нового света — попытка возвращения к чистой, девственной земле, земле обетованной (сам по себе ярчайший образ реформации). Это и собственно реформация Лютера и его соратников по возвращению к Писанию и Христу (оставляем в стороне спор к Писанию или Св. отцам IV века; и спор о «Solus vs Primo»). XXI век — это новый XVI век. Тогда мир ускорился, из-за чего средневековая церковность перестала отвечать запросам наиболее активного класса. Тогда мир взалкал другой церкви. Сегодня происходит ровно то же самое. Тогда — печатный станок, национальный язык, капитализм, новые экономические отношения, пробуждение национального как такового, тогда же — формирование грамотного и зажиточного класса, способного купить и читать Библию и нуждающегося в служении Господу через свой предпринимательский труд. Сегодня — всемирная сеть, доступ к любой информации, всем открытым артефактам библейской истории, любой критике, любому церковному скандалу. Сегодня — новое ускорение (другой темп жизни), другие формы солидарности, чудовищная трансформация самых что ни на есть коренных социальных институтов (семьи, брака, пола, этничности), завтра — искусственные тела, манипуляция геномом, дети на заказ).

В XVI веке Европа раскололась на два враждующих лагеря. Мы не знаем, что произойдет на этот раз.

В XVI веке казалось, что Европа одержима Богом. Тем не менее, уже к началу XVII века проклюнулись первые признаки секуляризма и даже, как утверждают отдельные историки, атеизма! Что это, если не реакция, на историческое поведение католической и протестантской церквей в период раскола?

Хотелось бы завершить словами молитвы: «Упаси нас Господи от доктринальной одержимости прошлых веков. И не дай нам нашего Спасителя приспособить к собственным предрассудкам».

 

ФОРУМ 20. Двадцать лет религиозной свободы и активной миссии в постсоветском обществе. Итоги, проблемы, перспективы евангельских церквей. Материалы к дискуссиям

Мир в Боге

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: