Особенности постсоветского богословия евангельских церквей

В категориях: Трудные места

Павел Бегичев

Некий миссионер, выступая с проповедью в техническом вузе, вынужден был отвечать на вопрос о том, как у человека впервые появляется мысль о преступлении. Пытаясь говорить с аудиторией на ее языке, он сформулировал такую фразу: «Мысль о преступлении человеку телепатически транслирует трансцендентально-ноуменальное тоталитарно-персонализированное космическое зло». Тут из-под кафедры высовывается голова изумленного беса: «Как-как ты меня назвал?».

Богословы привыкли все усложнять. Хлебом нас не корми, дай только придумать термины позаковыристей да концепции понепонятней.

Может быть, именно поэтому упоминание о богословии так часто провоцирует у современного слушателя рефлекторное позевывание и быстрый взгляд на часы.

Действительно, надо ли рассуждать о богословии? Оно ведь написано в наших вероисповеданиях! Вот пусть там и лежит себе. В одной из притч Иоанна Охлобыстина некий отец Савва выразил эту нехитрую мысль так:

Что есть богословие? — говорил он. — Сосуд с драгоценными камнями. Так их размести, или так — все одно сосуд с драгоценными камнями, где сам сосуд Священное Писание, а камни — опыты Святого Предания. На момент перекладки камней в сосуд, часть камней остается на руках. Секунды, но их вполне хватает на ереси. Лучше и не ворошить без особой надобности.

Расхожая шутка среди студентов семинарий: «В богословии не миновать греха, а сдерживающий уста свои разумен».

Надо ли анализировать постсоветское богословие? Возможно ли это? Не приведет ли это к негативным последствиям?

Мы отдаем себе отчет, что термин «богословие» обладает весьма широким семантическим полем. Ведь богословие включает в себя такие его отрасли, как экзегетическое богословие, изучающее библеистику, текстологию, герменевтику, критику текста и т.д.; историческое богословие, включающее историю догмата и церкви; систематическое богословие, пытающееся систематизировать библейское учение, разложив его по темам; практическое богословие, изучающее и литургику, и гомилетику — искусство проповеди, и пастыреологию (пойменику), и наставничество (катехизацию), и Благовестие с миссиологией. Поэтому в одном докладе проанализировать такой широкий спектр вопросов вряд ли представляется возможным.

Кроме того, хотя термин «Богословие» с веками претерпел значительные изменения, но в уме церковного обывателя почему-то прочно засело первоначальное значение этого термина. Ведь древнегреческое 0£оА.оу£Ш в античном философско-религиозном языке означало не столько произнесение слова о богах, сколько слово, обращенное к богам. Это понятие отчасти сохранилось и в христианстве. Так, христианский мыслитель 4 века авва Евагрий говорил: «Кто истинно молится, тот истинный богослов». Хотя Евагрий и осужден Пятым Вселенским собором как последователь Оригена, многие наши братья интуитивно восприняли эту максиму и считают, что главное — это духом пламенеть, много молиться и тогда будешь истинным богословом... Поэтому нередки случаи, когда действительно истовые молитвенники и труженики высказывали самые бредовые мысли, становившиеся впоследствии канонической основой для «народного богословия».

Носителями «народного богословия», интуитивного, неподверженного проверке ни Священным Писанием, ни доводами разума становятся не только неграмотные церковные старушки, но и иные проповедники, самые начитанные из которых начинают рассуждать о принципиальной апофатичности всякого богословия, о невозможности выразить знание о Боге человеческими словами. Поэтому вершиной ортодоксии в нашем евангельском сообществе всегда, как ни странно, считалась ортопраксия. Хотя это не одно и то же: ортодоксия — правильная вера, ортопраксия — правильное поведение.

Не случайно долгие годы на собеседованиях перед крещением (носивших «страшное» название — «испытание») кандидата в члены церкви расспрашивали не столько о его верованиях, сколько о его измененной жизни. Мне в свое время предложили повременить с крещением, на том основании, что я не бросил курить. Бросить сие занятие мне и по сию пору представляется весьма затруднительным делом, так как я никогда курить не начинал. Но дьякон, ведший со мной собеседование, по секрету тогда мне сказал: «Ну а как мы узнаем, что ты верующий? Если бы ты курил, пил и это все бросил, тогда конечно! А так, сложно узнать христианин ли ты!».

Признаком ортодоксальности долгое время служило «примерное церковное поведение». Видимо, из-за того, что наши братья ни разу не слышали «свидетельств об обращении» Свидетелей Иеговы, мормонов, сахаджа-йогов. Большинство из них после обращения в ту или иную религию, радикально меняло свой образ жизни. Пьяницы бросали пить, налаживались отношения в семье и т.д. При таком подходе чисто внешне трудно отличить баптиста от свидетеля Иеговы (собственно говоря, люди светские и не очень-то их различают: оба — сектанты непьющие).

Надо ли удивляться, что богословствование при подобном определении сути христианской жизни уходило на второй план, часто становясь совершенно ненужным... Ортодоксом считался тот, кто много молится, творит добро и ведет высоконравственную жизнь. Типичный образец такого мышления: «Все эти ваши знания только надмевают! Бога нельзя познать и выразить словами. Поэтому мы не будем слушать этих ученых докторов богословия, а послушаем лучше нашего молитвенника и постника. Он сказал, что надо в белых одеждах встречать Христа в бухте Находка, значит, там и будем Его встречать!».

Однако богословие в подлинно христианском историческом понимании — это все же попытка осмыслить то, что Бог открыл нам о Себе. Хотя люди, решающиеся на подобную попытку все же должны отдавать себе отчет, что занимаются делом очень тонким, а ответственность как никогда велика. Василий Великий определял сущность теологических размышлений так: «Богословие — это поиск наименее неподходящих слов».

Но даже если мы не можем выразить словами всю полноту Божества, это не значит, что мы вообще о Нем ничего не можем сказать. Сам Бог вырывается из Своей трансцендентности и являет Себя нам в Откровении и особенно в Воплощении. Если мы не до конца понимаем, что есть электричество, это не значит, что мы должны выключить свет. Если я не могу выпить всю реку, значит ли это, что я должен, умирая от жажды, отказываться от глотка воды?

Но нужно все же признать, что задача, стоящая перед нами, осложняется еще и тем, что богословие евангельских христиан на постсоветском пространстве очень эклектично и неоднородно. Поэтому мы можем говорить лишь о тенденциях или образе теологического мышления. При этом наши суждения будут основаны, как правило, на наблюдениях, а не на серьезных публикациях. Богословские публикации серьезного уровня на русском языке пока так и не стали делом обычным и вызывающим неподдельный интерес у читающей публики, членов наших церквей. Богословские альманахи, выпускаемые учебными заведениями, не становятся бестселлерами. На всем постсоветском пространстве так и не появилась фигура популяризатора богословия, говорящего и пишущего понятным и простым языком. Богословские публикации либо заумны и понятны лишь узкому кругу специалистов, либо слишком поверхностны и неглубоки.

Однако все же мы должны отметить, что вектор развития евангельского сообщества движется в отрадном направлении. Молодежь про-являет неподдельный интерес к богословию, пресытившись «христианскими капустниками», в которые подчас превращались богослужение и проповедь в «лихие 90-е», когда вместе с политической свободой в нашу реальность ворвалась свобода для создания религиозных объединений и союзов нового типа, не связанных с традиционными евангельскими церквами советского периода, а часто и нарочито противостоящих подобным связям.

Итак, перейдем к делу.

Анализируя состояние богословия в постсоветский период, мы должны отметить как положительные, так и отрицательные тенденции. Давайте поговорим о них по порядку...

Положительные тенденции

Среди положительных тенденций, свойственных постсоветскому богословию, можно отметить следующие.

Приверженность идеям ривайвелизма (духовного возрождения, религиозного пробуждения)

Евангельское христианство на постсоветском пространстве по- прежнему основным событием в жизни грешника считает духовное возрождение человека и преображение его жизни. Ради этого проводятся многочисленные евангелизационные кампании, интерес к которым в последние годы вновь начал возрастать. Ради этого звучат проповеди на телевидении и по радио. Ради этого христиане пишут свои постинги в интернете. По-прежнему главное радостное событие в любой евангельской церкви на постсоветском пространстве — это крещение новообращенных. Об интересе к делу благовестия свидетельствуют настойчивые попытки постсоветского евангельского сообщества интегрироваться в Лозаннское движение, разделяющее идеи духовного пробуждения, которое должно стать результатом проповеди Евангелия по всему миру. В последние годы даже медлительная Россия все серьезней подходит к делу международной миссии. Русские миссионеры, преодолевая многолетний комплекс нищеты и безденежья, едут в Индию, Африку, Непал, страны Азии и Ближнего Востока. Это следствие богословской идеи о том, что Бог призывает верующих молить Господина жатвы о новых делателях. И одновременно, это желание ответить на такую молитву, посвятив свою жизнь проповеди Евангелия.

Неразрывная связь ортодоксии и ортопраксии

Хотя во вступлении мы критиковали наших предшественников за чрезмерное акцентирование идеала внешней праведности, все же положительным качеством постсоветского богословия является общая заинтересованность христиан в преодолении разрыва между богословской теорией и практикой христианского благочестия. В мире, где нравственный релятивизм стал неопровергаемой догмой, евангельские церкви постсоветского пространства по-прежнему ратуют за святую жизнь каждого христианина.

Недавно в беседе с одним молодым православным священником я был приятно удивлен, когда услышал от него похвалу евангельскому христианству. С точки зрения батюшки, русский протестантизм предъявляет к «обычным членам церкви» столь же высокие нравственные требования, какие православие предъявляет лишь монашествующим (разумеется, за исключением обетов безбрачия).

Конечно, общечеловеческое, повсеместное падение нравов затронуло и наши церкви. Угрожающе вырос процент разводов, молодежь борется с зависимостью от порнографии и блуда. Однако пока еще богословская оценка таких греховных явлений, как мастурбация, развод, гомосексуализм, супружеские измены и тому подобное, однозначна — это грех!

Интерес к историческому богословскому наследию

Отрадным можно назвать тот факт, что современное теологическое мышление евангельских христиан постепенно избавляется от комплекса Иванов родства непомнящих. Если еще 20-30 лет назад было модно говорить о том, что евангельская церковь в СССР — это чуть ли не единственная наследница апостольских традиций, что после третьего века в истории Церкви наступило всеобщее отступление от Истины. А подлинно христианское богословие приписывалось даже таким еретическим группам, как катары, альбигойцы, богомилы, стригольники, жидовствующие, духоборы, молокане и т.п., просто на том основании, что эти маргинальные религиозные группы бросали вызов официальной и подчас секуляризированной церкви, отказываясь от некоторых откровенно небиблейских практик. Стоило любому еретику отвергнуть практику иконопочитания или покритиковать церковную иерархию, как его тут же объявляли предшественником подлинно евангельского христианства. Павел Рогозин писал о том, что после четвертого и пятого веков Церковь «перенесла свой взгляд с неба на землю... и... в этом состоянии отступничества Церковь пребывает до сегодняшнего дня... это апокалипсический Вавилон» .

Однако, объявляя своим братом гностика-дуалиста альбигойца или «жидовствующего» антитринитария, наши братья становились жертой элементарной богословской неграмотности.

В наши же дни богословские публикации, оставаясь подлинно евангельскими по содержанию, не гнушаются цитированием святоотеческой литературы. Богословие предшествующих поколений тщательно изучается. Богословские учебные заведения вводят в учебные курсы патристику. Творения богословов прошлых веков подвергаются тщательному анализу, становятся очевидными попытки выразить учение отцов Церкви современным философско-теологическим языком. Налицо связь поколений. Публикации свидетельствуют о том, что двухтысячелетняя история Церкви — это и наша история. Мы — часть вселенской Церкви. Мы также несем ответственность за ошибки исторического богословствования (отчасти потому, что именно нам приходится их исправлять), но и разделяем его завоевания. Так, например, богословская группа под руководством М. Дубровского в Москве посвятила целый год осмыслению богословского наследия Великих Каппадокийцев. Все больше выпускников семинарий выбирают объектом своих диссертационных исследований историческое богословие и наследие отцов Церкви.

Вектор тяготения к библейскому, а не конфессиональному богословию

В книге С.П. Фадюхина «Воспоминания о пережитом» описан весьма показательный эпизод, характеризующий подход к решению богословских вопросов в советский период. Молодежь баптистской церкви приходит в смущение после прочтения книги Р. Торрея. Никто не знает, как понимать вопрос крещения Духом Святым. Но когда в церковь приезжает признанный авторитетный богослов, его просят: «Пожалуйста, объясните, каков наш баптистский взгляд на крещение Духом?».

Понимаете? Вопрос не в том, чтобы узнать чему на самом деле учит Библия. Налицо твердая уверенность в том, что баптистское богословие монолитно, истинно и может растолковать все, что угодно. А христианину важно не столько узнать библейское учение, сколько объяснить «трудный вопрос» с помощью конфессионального богословия.

Долгие годы евангельские верующие декларативно заявляли о том, что Библия является для них высшим авторитетом в вопросах веры и

практики, а на деле богословие становилось заложником межконфессиональных конфликтов и прецедентного теологического мышления (дескать, наши братья и отцы так считали, и мы так же будем).

К счастью, такой подход остается в прошлом. В сфере экзегетического богословия наметился отход от конфессиональной субъективности в сторону экзегетической и герменевтической объективности.

Рост популярности богословского образования среди служителей

Евангельское христианство постепенно избавляется от многолетней склонности прощать, а то и поощрять невежество. А ведь казалось, что это глубоко укоренено в нашем менталитете. Ведь когда Пётр I ввёл обязательное обучение кандидатов в священство, многие священники прятали детей, и их приводили в школы в кандалах. А когда в 1725 г. была учреждена Академия наук, из-за границы пришлось выписывать не только преподавателей, но и учеников. Теперь же расхожая шутка о том, что богослов — это «бог ослов», уходит из церковного фольклора. Более того, на Евангельском Соборе 2011 года было высказано пожелание, чтобы к 2017 году в наших церквах не осталось бы ни одного пастора без ученой степени, причем бакалавр богословия — это минимум. Действующим же пасторам было предложено к 2017 году пройти курсы повышения квалификации, прослушав не менее 200 учебных часов.

Сохранение в целом ортодоксальных взглядов на Богодухновенность Писания и спасение

Если определять теологический мэйнстрим современного постсоветского евангельского христианства как квинтэссенцию того, что звучит с кафедры в поместной церкви, то нельзя не отметить, что в целом современное наше евангельское христианство вполне ортодоксально. Так, например, на евангельском богословском семинаре 2009 года в Москве представители 10 евангельских союзов России выразили свое безоговорочное согласие с Чикагским заявлением о природе непогрешимости Писания, составленным Международным советом по безошибочности Библии (International Council on Biblical Inerrancy) .

Современному российскому благовестию в массе своей не свойственны сотериологические проблемы, связанные с богословием освобождения, универсалистским и инклюзивистским учением о спасении. В массе своей постсоветское евангельское христианство чуждо сотериологических идей экзистенциального богословия Рудольфа Бультмана или философского экзистенциализма Мартина Хайдеггера. В 2001 году конгресс благовестников «Евангелие. 21 век» подтвердил верность современного евангельского сообщества новозаветной доктрине Благой Вести Иисуса Христа, повествующей о том, что основная проблема человека — разорванные вследствие греха отношения с Богом, а также испорченность человеческой природы и склонность ко злу, и как следствие, вечные муки нераскаявшегося грешника. Евангельская сотериология по-прежнему признает единственным способом решения этой проблемы Божью благодать, выраженную в искупительной и заместительной жертве Иисуса Христа и Его воскресении, преображающую грешника и возвращающую ему утраченный образ Божий и вечное блаженство.

Однако в теологическом мышлении постсоветского евангельского христианства присутствуют и отрицательные тенденции. Поговорим о них...

Отрицательные тенденции

Тенденция к утрате системы авторитетов. Некритичное отношеие к собственному богословию. И, как следствие, неспособность к здравому теологическому компромиссу

Избавившись от крайностей авторитарно-конфессионального богословствования, евангельское христианство качнуло маятник в другую сторону. Сегодня трудно написать учебник по богословию, который будет принят всеми. Даже составление вероучительных заявлений сопряжено с огромными трудностями. Так ваш покорный слуга, получив от Всероссийского Содружества Евангельских Христиан заказ на составление общего вероучительного заявления, столкнулся с непреодолимым противодействием со стороны служителей Церкви. Причем противодействие ощущалось с разных сторон. С одной стороны, косность — дескать, все уже написал Проханов, или Лютер, или все сказано в Вестминстерском исповедании. С другой стороны — нежелание прислушиваться ни к каким авторитетам, но жажда утвердить свое собственное мнение.

Незыблемые «чужие» авторитеты повержены. Но на смену им при-ходит не менее незыблемый «самоавторитет», подкрепленный ссылка-ми на тех богословов прошлого, отдельные элементы учения которых вписываются в рамки нашего индивидуального мировоззрения.

Возможно, это влияние особенностей славянского национального характера. Ведь недаром писал Достоевский: «Покажите вы русскому школьнику карту звёздного неба, о которой он до тех пор не имел никакого понятия, и он завтра же возвратит эту карту исправленной» . А автор записок о России Астольф Луи Леонор де Кюстин писал: «Презрение к тому, чего они не знают, кажется мне доминирующей чертой русского национального характера. Вместо того, чтобы постараться понять, русские предпочитают насмехаться».

Кажется, что наших теологов манит мечта о собственном «славянском» самобытном богословии... И невдомек им, что «изобретение эксклюзивного богословия» — не доблесть, а промах. Истина обязана быть старой и, если хотите, банальной. Меняться может язык, способы выражения мыслей, но не богословие. Желание выразить Истину понятным славянскому менталитету образом похвально, но изобретение собственного богословия, да еще путем эклектичного смешения различных старых идей — это тупиковый путь.

Некая калейдоскопичность богословского мышления, когда у каждого богослова, образно говоря, свой калейдоскоп, — это, несомненно, следствие нашей привычки делать себе исключения и поблажки. Даже историк Н.М. Карамзин писал: «Я знаю, что одно из главных требований, предъявляемых историку, — это требование объективности: историк должен быть объективен. Но, читатель, простите меня: я русский». Таким образом, наши славянские корни часто служат оправданием нашей необъективности.

И это особенно опасно в то время, когда конфессиональные рамки размыты, но укрепляется авторитет никому не подотчетных ярких харизматичных лидеров. Конфессиональный авторитет заменяется авторитетом местечковыми. Теологическое мышление попадает под обаяние личностей. Сегодня не так важно быть баптистом, пятидесятником или пресвитерианином, как последователем Рика Уоррена, Йонги Чо, Джона МакАртура и т.д. Следствием этого становится тоталитаризм, репрессивное мышление, саркастическое отношение к мыслящим иначе о том «спорном», в котором Августин Блаженный призывал иметь свободу. Мы испытываем трудности с определением главного, в котором требуется единство. И уж, конечно, нам далеко до максимы «во всем любовь». Это свойство славянской души подчеркнул еще Николай Бердяев: «Очень важно отметить, что русское мышление имеет склонность к тоталитарным учениям и тоталитарным миросозерцаниям. Только такого рода учения и имели у нас успех» .

Этой беде служит и наш максимализм. Крайность в убеждениях, граничащая с фанатизмом.

А.К. Толстой писал:

Коль любить, так без рассудку,

Коль грозить, так не на шутку,

Коль ругнуть, так сгоряча,

Коль рубнуть, так уж сплеча,

Коли спорить, так уж смело,

Коль карать, так уж за дело,

Коль простить, так всей душой,

Коли пить, так пир горой!

Именно этот максимализм, часто выдаваемый за принципиальность и верность Истине, порождает неготовность подвергнуть пересмотру спорные богословские моменты.

Невинное рассуждение о значении греческого существительного £перштп^а из 1Пет.3:21, которое скорее означает испрашивание, нежели обещание, вызывает растерянность и депрессию: ведь надо же формулу крещения менять! А сие никак невозможно!

Обольщение идеями богословского либерализма

Это громкое и пугающее заявление отнюдь не голословно. В печати стало модно говорить в третьем лице и с исключительно брезгливой интонацией о направлении богословской мысли, которое большинство русских евангельских верующих всегда считали наиболее адекватным выражением их собственных исторически сложившихся взглядов. Речь идет о библейском фундаментализме . К сожалению, словосочетание «библейский фундаментализм» сегодня стало синонимом косности, узколобости и инквизиторского комплекса. Даже опытные евангельские богословы не прочь бросить камень в фундаменталистский огород. Так, в одной из своих статей Г.А. Сергиенко пишет: «Библейский фундаментализм возвращает нас в черно-белое восприятие действительности, ведет к развитию комплекса собственной исключительности» . Далее Г. Сергиенко высказывает опасение, что сторонники библейского фундаментализма (о которых он говорит в третьем лице) могут не устоять перед искушением воздвигнуть гонения на инакомыслящих. Кажется, что уважаемый доктор богословия упускает из виду тот факт, что одиозность и инквизиторский зуд — это дитя не фундаментализма, но греховной человеческой натуры. Инквизитором может стать и богослов- либерал. Опасность новой инквизиции на постсоветском богословском пространстве действительно существует, но не фундаментализм тому виной.

Молодой и перспективный магистр богословия А.В. Прокопенко пишет: «...Библейский фундаментализм — это фундаментальная преданность Библии, глубокая приверженность библейским принципам, непререкаемое стремление к тому, чтобы и вероучение, и жизнь, и церковная практика основывались на Священном Писании. Данное движение характеризуется верой в то, что Библия целиком и полностью является Божьим откровением. И что Библия верна не только на уровне общих идей, но и на уровне исторических фактов... Понятие «фундаментализм» появляется в XIX веке, однако тогда оно было, фактически, синонимом евангеликализма. В более узком смысле этот термин стал употребляться в XX веке, когда евангельское движение стало проявлять большую открытость по отношению к набиравшему обороты либерализму, становясь все бо¬лее разношерстным и разноликим по своему составу. В противовес этой богословской неразборчивости термин «фундаментализм» стали применять к более узкой группе внутри евангеликализма — той, которая сохранила приверженность ортодоксальному библейскому учению. Название «фундаментализм» закрепилось за данным движением потому, что начало ему было положено публикацией в 1910-1915 гг. «Основ» (англ. Fundamentals) — серии книг, в которых были изложены фундаментальные вероучительные положения. Пять главных «основ», которые стремилось защитить новое движение, включают в себя (1) непогрешимость Писания,

(2)    девственное рождение Христа, (3) заместительное искупление, (4) телесное воскресение Христа, (5) историчность чудес. Отвержение этих основ либерализмом заставило Джона Грешама Мейчена (автора известного в России учебника по древнегреческому языку, а также классического труда «Христианство и либерализм») сказать, что либерализм — это иная религия, отличная от христианства» .

Видеть причину инквизиторского зуда в фундаментализме, это все равно, что связывать маниакальные наклонности нацистского врача- изувера Менгеле с тем, что он отлично учился в школе и в медицинском институте.

Кроме того, библейский фундаментализм принято обвинять в сопротивлении научным изысканиям и буквалистскому толкованию. Но это не более чем заблуждение и ложь. Достаточно процитировать уже упоминавшееся чикагское заявление: «Мы утверждаем, что признание формальных и стилистических литературных категорий различных частей Писания является существенным для правильной экзегезы, и, следовательно, мы ценим жанровую критику как одну из многих дисциплин библейских исследований. Мы отрицаем, что жанровые категории, отрицающие историчность, могут правильно применяться к библейским повествованиям, которые утверждаются как факты...

Таким образом, к истории следует относиться как к истории, к поэзии — как к поэзии, к гиперболам и метафорам — как к гиперболам и метафорам, к обобщениям и приближениям — как к таковым, и т.д. Следует также отметить разницу между литературными условностями в библейские времена и наше время: например, так как нехронологичность повествования и неточное цитирование были в то время привычны и приемлемы и не обманывали ничьих ожиданий, мы не должны рассматривать эти явления как ошибки, когда находим их у библейских авторов. Если абсолютная точность в каком-то вопросе не ожидалась и не ставилась целью, то нет ошибки в том, что она не достигнута. Писание непогрешимо не в смысле абсолютной, по современным стандартам, точности, а в смысле истинности своих утверждений и достижения той меры правды, к которой стремились авторы.

Истинность Писания не отрицается появлением в нем грамматических или орфографических отклонений, описаний феноменальных явлений природы, сообщений о лживых утверждениях (например, ложь сатаны) или кажущихся расхождений между различными частями. Неправильно противопоставлять так называемые феномены Писания учению Писания о нем самом. Видимые несоответствия не следует игнорировать. Их истолкование, если таковое окажется убедительным, укрепит нашу веру, а там, где в настоящее время убедительное толкование не может быть достигнуто, мы почтим Бога верой в то, что Слово Его истинно несмотря на видимость, сохраняя уверенность в том, что однажды эта видимость рассеется как иллюзорность» .

Дошло даже до того, что недавно почивший Джон Стотт попытался размежевать евангеликализм и фундаментализм, не избежав при этом терминологической путаницы, ибо то, что Стотт называет евангеликализмом, исторически называлось фундаментализмом, а то, что Стотт называет фундаментализмом, собственно, не имеет названия, хотя можно охарактеризовать подобное направление как богословский субъективизм и экзегетическо-теологический нигилизм .

Так или иначе, несмотря на терминологическую путаницу, тенденция к отходу от фундаментальных принципов богодухновенности Писания становится все более заметной на постсоветском пространстве и не может не настораживать.

Соблазн неосотериологических концепций

К сожалению, тяга ко всему новому может порой сослужить плохую службу. Ибо когда речь идет о проповеди Вечного Евангелия, неосотериологические концепции могут только навредить. Апостол Павел предупреждал, что Евангелие «работает», т.е. спасает, только при условии, что человек не будет Его менять .

Однако в современном благовестническом поле все чаще раздаются голоса, вещающие нам о том, что концепция греха и вины перед Богом устарела, что к Богу и спасению приводят не покаяние и вера во Христа, а самореализация творческого потенциала, заложенного в нас Богом. В такой концепции Сам Бог оказывается ненужным. Все большую популярность набирают идеи Джона А.Т. Робинсона (John A. T. Robinson) и Томаса Алтизера (Thomas J. Aitizer). Суть спасения, с их точки зрения, — это отмежевание от религии и способность жить независимо от Бога, психическая зрелость, самоутверждение и активное участие в жизни мира. По их мнению, религия и упование на Бога приводят к инфантилизму, интеллектуальной бесчестности и нравственной безответственности. Поэтому путь к спасению они видят как уход от религии и зависимости от Бога, полная независимость от кого бы то ни было, достижение психической зрелости. Это достигается путем интроспекции, самоутверждения и научного (антисверхъестественного) поиска.

Подобные идеи уже взяли на вооружение некоторые парацерковные миссии. Любой человек без труда может найти эти концепции в

дискуссиях на христианских интернет-форумах. И это не может не настораживать.

Крайняя медлительность, немобильность постсоветского евангельского богословского сообщества

На насущные проблемы мы отвечаем задним числом. Помните знаменитый ответ члена ЦК КПК Чжоу Эньлая на вопрос американского политика Генри Киссинджера о том, какое влияние оказала на Китай Великая французская революция? «Слишком рано судить о последствиях», — изрек китайский коммунист. Для страны с многотысячелетней культурой, 200 лет — не срок.

Подобной медлительностью в оценках больны и мы. К примеру, около года назад в Москве состоялось заседание Общественного Совета ЕХБ, на котором обсуждались самые животрепещущие темы: «Во время работы ОС, были подняты такие вопросы как "Отношение к абортам" (В.В. Стариков), "Отношение к однополым бракам" (П.Н. Саутов) и "Отношение к рукоположению женщин" (Г.А. Сергиенко). В процессе обсуждения стало очевидным, что эти вопросы не являются простыми, чтобы дать четкий и исчерпывающий ответ на основе Писания. Отвечая на вызовы современного мира, приходится, иной раз, апеллировать к традиции, здравому смыслу и научным данным. Тем не менее, Слово Божье было и остается основой и отправной точкой для всех наших принципов и взглядов» .

Это было бы смешно, когда бы не было так страшно. Весь ортодоксальный евангельский мир на основании ясного учения Писания уже дал свою однозначную отрицательную оценку этим греховным феноменам, а мы все еще пытаемся апеллировать к традициям, здравому смыслу и так называемым «научным данным».

Что уж говорить о том, что современное богословское сообщество евангельских христиан совершенно не готово дать ответы на вопросы трансгуманизма, правового статуса искусственного интеллекта, антропологического статуса лиц, сменивших пол, крионики, ювенальной юстиции и т.д. и т.п.

Поверхностное богословствование

Горько видеть, как русский протестантизм занимает малопочетную нишу богословского ликбеза для тех, кто позже переходит из протестантизма в православие или католицизм. Помню, когда я еще был новообращенным и раздавал «гедеоновские» Новые Заветы в школах, один из начитанных мальчиков задал мне вопрос, на который я затруднился ответить. Вопрос звучал так: «Признают ли баптисты filioque?». Я знал, что такое filioque, но не смог припомнить ни одного труда или статьи в баптистской периодике на эту тему. Я ответил, что баптистов, судя по всему, этот вопрос просто никогда не интересовал. Интерес ко мне в глазах мальчика погас моментально. Ну, действительно, о чем можно говорить с представителем секты, не интересующейся важными богословскими вопросами.

Спустя годы, в одной из евангельских церквей России ко мне подошли два брата средних лет, которые уже замучили своего пастора вопросами о том, какова евангельская точка зрения на полемику Святого Василия Великого и Евномия, а также к какой точке зрения на поврежденность или неповрежденность человеческой природы, воспринятой Христом в Воплощении, придерживается РС ЕХБ? Оказалось, что они не нашли в своей области ни одного пастора, который хотя бы имел представление о сути вопроса. Надо ли говорить, что они собирались уже перейти в православие?

К сожалению, это тенденция. Большинство светских людей далеки от богословских изысков и частностей, поэтому протестантизм часто привлекает их простотой изложения Евангелия и богословских основ. Однако, усвоив библейские основы в протестантизме, люди очаровываются богословской эстетикой частностей. Теологические мелизмы и «богословское барокко» — это то, что привлекает насытившихся Евангелием протестантов.

Сытый человек не думает о спасении от голодной смерти, он склонен к сибаритству, он гурман. Православие в этом смысле — шикарный и изысканно украшенный ресторан. Он дороже, богаче, прекрасней. Человеку с улицы туда даже страшно войти. Терминология сложна и пугающа. Священники, как официанты, одеты лучше посетителей и подают только экзотические блюда, бесконечные дефлопе с крутоном...

Поэтому простой человек идет в протестантскую богословскую забегаловку. Там дешево (а часто и бесплатно), просто, сытно, вкусно и понятно. Там черный хлеб с салом, пельмени с хреном и кетчупом. Там все ясно. Но со временем хочется большего.

Человек начинает искать изысканности в русском евангельском богословии и зачастую не находит его. Не находит, не потому что этой изысканности нет. А потому, что соответствующие книги есть только на английском или немецком языках. На русский их еще не перевели, а свои богословы пока еще не написали ничего гениального... К сожалению, пока еще любители богословских деликатесов, желающие изучать творения исключительно евангельских теологов, вынуждены изучать иностранный язык и обращаться к работам преимущественно зарубежных авторов. Но и там не все гладко. Зачастую западные авторы просто не обращаются к богословским темам, которые исторически интересовали восточные церкви. Вы наверняка не найдете англоязычного исследования варлаамо-паламитской полемики или рассуждения о природе нетварных Христовых энергий и Фаворском свете, написанных евангельским верующим.

И речь идет не только об осмыслении богословских дискуссий прошлого. Речь идет о том, что большинство служителей, даже имеющих ученые степени по богословию, на самом деле богословием интересуются мало. Мы практически не умеем говорить на современном философском языке, поэтому, к сожалению, постсоветское евангельское сообщество с трудом удовлетворяет все духовные потребности читающей, рефлексирующей и интеллигентной паствы.

***

Подводя некий итог, надо признать, что 20 лет свободы для богословствующей части евангельского сообщества не прошли даром. Наметились серьезные положительные тенденции, однако почивать на лаврах невозможно и преступно. Сатана активно подменяет Истину о Боге своим учением, наряженным в тысячи одежд. Он без устали пропагандирует свое представление о Боге, Христе и Евангелии, обильно сдабривая свое мировоззрение соусом из благотворительности, заботы об экологии и социальной работы. Вы ведь видели антиклерикалов и атеистов, бескорыстно занимающихся благотворительностью.

Мой сегодняшний призыв к евангельскому сообществу состоит в том, чтобы, занимаясь действительно важной социальной деятельностью, мы не забыли о том, что и Кто составляет суть нашего упования, делая нас не сектой альтруистов-фанатиков, а людьми, носящими имя Распятого и Воскресшего.

Нас будут преследовать искушения зацементироваться в прошлом и забыть о будущем. С другой стороны нас вновь и вновь станут призывать отречься от фундаментальной Истины, высмеивая, клевеща и лжесвидетельствуя против нас.

Мы просто обязаны преодолеть соблазн отгородиться от богослов-ского наследия Вселенской Церкви Христа или полностью погрязнуть в прошлом. Суть искушения проста: за бурной деятельностью позабыть о богословии и превратиться в обычный светский институт. Но во времена мировоззренческого хаоса Бог возлагает на нас надежду — хранить кристальную, искрящуюся и сияющую чистоту, ясность и определенность Его Слова!

 

ФОРУМ 20. Двадцать лет религиозной свободы и активной миссии в постсоветском обществе. Итоги, проблемы, перспективы евангельских церквей. Материалы к дискуссиям

Газета Протестант,ру

 

 

 

 

 

 

 

 

 

 


 

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: