ВЫЗОВ РУССКОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ

В категориях: Политика, экономика, технология

В порядке обсуждения

КОЗИН Н. Г., профессор кафедры философии

Если обратиться к логике всемирной истории как процессу движения и трансформации в ней национальных идентификационных сущностей, то трудно уклониться от констатации выраженного своеобразия истории России. И ее суть предельно прозрачна: за последнее столетие мы упорно втягивали в пространство нашего исторического творчества ложные идентификационные проблемы.

Почему ложные? Потому что их решение предполагало радикальную мутацию всей системы идентификационных сущностей национального самосознания, его устранение в качестве национального. Цель, которая при этом преследовалась, должна была завершить себя в изменение самого типа локальности цивилизации страны и нации. И как закономерное следствие всех этих процессов, здоровое и развитое национальное самосознание в России стало невозможно.

В начале XX века потому, что оно было разложено марксизмом на классы. Возможным стало только классовое сознание, а в его рамках произошла весьма симптоматичная смысловая аберрация — в тенденции стало предпочтительным, а потому и возможным понимание народа-нации только как простонародья, в противоположность культурному слою нации. И, надо признать, этот односторонний нарратив, дух классового избранничества начал набирать силу еще до октября 1917-го и имел роковые последствия для национального самосознания: классовая идентичность возобладала над национальной, она ее заменила.

В конце столетия возникла новая идентификационная аберрация и ментальная дисфункция. На этот раз уже либеральные ценности, как выпестованные преимущественно культурой и историей Запада, стали интерпретироваться в качестве не просто желаемых идеалов, а целей, для достижения которых ничего своего не жалко. Надо было просто уподобиться Западу и в эпигонствующем экстазе отказаться от национальной истории и культуры, их главных итогов, как якобы несовместимых с либеральными политико-идеологическими ценностями. Российский либерализм замахнулся ни больше ни меньше как на полную аннигиляцию национального самосознания как в русской, так и в российской его ипостасях: либеральными средствами свести национальное самосознание уже не просто к классовому, а к самосознанию другой локальной цивилизации, культуры, духовности. И это, перед угрозой окончательного распада исторической и национальной России, взывает к высшей степени адекватному осознанию сути этой угрозы.

Прежде всего, подводя итог идентификационной трагедии XX столетия в истории России, следует разобрать причины, в силу которых центрами русофобии в нашей стране последовательно становились заимствуемые на Западе политико-идеологические учения: марксизм — в начале и либерализм — в конце XX века. Но почему на Западе политическая идеология не стала инструментом слома национальной идентичности? Потому что изначально не ставилась задача замены ценностей национальной идентичности на политико-идеологические. Подобная задача и не могла ставиться — западные нации и их элиты были носителями развитых форм национального самосознания. Именно развитое национальное начало западных наций стало непреодолимым препятствием на пути превращения политической идеологии в орудие изменения типа локальности их цивилизации.

В России ничего из этих условий для осуществления нормального политического процесса не было. А в качестве ненормального он стал осуществляться под лозунгом тотального цивилизационного погрома всех центров самоорганизации коллективных сущностей нации. Вокруг политико-идеологических ценностей марксизма и либерализма концентрировались достаточно странные личности, которые с позиций политического идеала и его осуществления в практике жизни готовы были начисто стереть все в пространстве ценностей национальной идентичности. И как итог возникли глубокие мировоззренческие аберрации — на почве заимствуемых политических идей с глубиной поражения не меньше идентификационных основ национального самосознания. Так, в истории России XX века марксизм и либерализм из политических идеологий стали центрами концентрации и роста русофобии, инструментом практического осуществления ценностных идеологем самоненависти.

Всякое умаление ценностей одной нации в одном историческом пространстве ведет к тому, что их место в том же пространстве занимают ценности других наций. Свято место пусто не бывает, и оно осваивается святынями иных цивилизаций и культур. Так начинается денационализация, бегство нации от своей исторической и национальной идентичности, своей исторической судьбы. Бегство в пространство иной цивилизации и истории или просто в никуда — в историческое рассеивание и небытие. Так начинается исторический коллапс нации, завершающий себя в коллапсе ее культуры и основ локальности цивилизации.

Вместе с тем сказанное — это не призыв к абсолютной автаркии России в мировой истории, оно не означает, что Россия якобы должна развиваться по каким-то, только ей одной присущим, законам истории и тем более вне связи с другими цивилизациями и культурами. Но будем исходить из того очевидного факта, что Россия не движется абсолютно самобытным путем, а воспроизводит в своих национальных формах бытия в истории логику всемирно-исторического развития. Больше того, должна воспроизводить ее в своих собственных национальных интересах и именно поэтому просто обязана развиваться в глубокой связи со всем миром и прежде всего с цивилизационно и культурно родственной себе Европой. Из всего этого, правда, еще не следует, что Россия должна в своем историческом развитии воспроизводить логику истории других стран и шире — локальных цивилизаций. Но, как это ни странно, именно такой образ поведения в исторических обстоятельствах упорно навязывается России. Ее постоянно выталкивают на путь эпигонствующего развития.

Отсюда и странности нашего поведения в истории. Вместо того чтобы использовать национальную почву и традиции для модернизации страны, мы начинаем ломать национальную почву и традиции, пытаясь их приспособить к целям и задачам формационной модернизации. Так историческая телега ставится впереди исторической лошади, но модернизационные реформы приходят и уходят, а Россия остается. В конце концов, любая историческая модернизация России — это модернизация страны и для страны, а не для перехода России в не-Россию.

Все это актуализирует проблему природы исторических заимствований вообще и прежде всего в историческом развитии России, проблему их цивилизационной сущности и направленности. Самая общая логика заимствований в развитии локальных цивилизаций была вскрыта еще Н. Я. Данилевским. Предваряя ее анализ, необходимо отметить, что автор, на наш взгляд, исходил в целом из правильной установки. «Начала (выделено мной. — Н. К.) цивилизации одного культурно-исторического типа не передаются народам другого типа», так как в противном случае эти начала одной цивилизации поглощают и растворяют в себе начала другой, на этой основе преодолевая ее как цивилизацию. А потому каждая локальная цивилизация вырабатывает их для себя самостоятельно при большем или меньшем влиянии других, предшествующих или современных ей цивилизаций. Тем самым была поставлена проблема не только пределов цивилизационного влияния, но и цивилизационных влияний и заимствований, изменяющих и не изменяющих внутреннюю сущность локальных цивилизаций. Но каков характер, сама цивилизационная сущность и направленность этих влияний? Отвечая на этот вопрос, Н. Я. Данилевский выделил три базовых способа воздействия одной цивилизации на другую.

Первый и самый простейший способ распространения цивилизации за свои геополитические пределы — это колонизация. В свое время он имел широкое распространение в истории, которая полна примерами массовых миграций целых народов, завоевательных и опустошительных нашествий, в процессе которых неизбежно осуществлялось взаимовлияние культур и цивилизаций. Последней по своей интенсивности и значимости исторических последствий было колониальное проникновение европейской цивилизации на Американский и Австралийский континенты, в большую часть Африки.

Во всех этих случаях речь, собственно, шла не столько о воздействии одной цивилизации на цивилизационные структуры бытия другой, сколько именно о распространении, а в ряде случаев и захвате геополитического пространства других цивилизаций. Влияние было лишь косвенной и не самой главной задачей колонизации новых геополитических пространств. Главное было именно в их колонизации и на этой основе в утверждении на их территории начал нового локально-цивилизационного бытия.

Второй способ взаимовлияния цивилизаций может быть уподоблен прививке черенка одного культурного растения на ствол другого. В этом случае, как известно, черенок не меняет характера растения, к которому он был привит, так же как и своей собственной природы, но вместе с тем превращает растение в целом в средство для своего существования и развития. Судьба растения-реципиента однозначна — он становится служебным орудием для лелеемого черенка, в нашем контексте для привитой культуры, в пользу которой происходит реконструкция всей структуры локальной цивилизации. В этом истинный смысл прививки и как биологического, и как культурного феномена.

На этом аналогии заканчиваются, ибо в случае с межцивилизационным взаимодействием отношения между культурой реципиента и донора могут складываться самым разнообразным и не только негативным образом. Все будет зависеть не только от того, что и как прививается, но и от того, кто вступает в межцивилизационное взаимодействие, на какой этнокультурной основе и с какой целью. Отсюда культурная прививка от цивилизации донора в теле цивилизации реципиента может иметь и иную историческую судьбу — стать органической частью всего тела локальной цивилизации, действенным средством глубинной модернизации всех структур локальности цивилизации.

Третий способ воздействия одной цивилизации на другую может быть уподоблен «влиянию почвенного удобрения на растительный организм или, что то же самое, влиянию улучшенного питания на организм животный». В отличие от исторической прививки, когда один культурно-исторический тип приносится в жертву другому, здесь между цивилизациями складываются иные отношения. Цивилизация-реципиент сохраняет основы своей локальности, усваивает из цивилизации донора лишь то, что по Н. Я. Данилевскому, «стоит вне сферы народности», то есть не усваивается ничего из того, что может представлять угрозу основам национального бытия в истории, сохранению базовых ценностей национальной идентичности. Такое межцивилизационное взаимодействие не чревато этнографическим разложением нации и превращением ее в этнографический строительный материал для других цивилизаций и культур. В его пределах одна цивилизация подпитывается результатами культурной деятельности другой, перерабатывая и адаптируя их к основам локальности своей цивилизации.

Внимание ко всем этим способам межцивилизационного взаимодействия, к самой проблеме заимствований в истории в условиях современной России приобрело особый смысл и значение.

В конце XX столетия российскому обществу был предложен примитивный лозунг, который, несмотря на это, был призван отразить чуть ли не главную задачу переживаемого момента истории России. Для решения донельзя запущенных прежним политическим режимом проблем исторического развития России в ней незачем второй раз изобретать велосипед, достаточно взять его готовую модель у западной цивилизации.

Что касается велосипеда, как, впрочем, и любого другого технического изобретения, то, действительно, нет никакой необходимости в его повторном изобретении, хотя может сохраниться потребность в его совершенствовании. Нет потребности и в повторном переоткрытии законов природы, если они уже открыты. Но речь идет о социокультурных технологиях, о духовных, социальных, культурных и исторических принципах, на которых базирует свое бытие та или иная локальная цивилизация, о специфике самого способа бытия в истории, о самом цивилизационном типе развития в истории, что в готовом виде невозможно, подобно велосипеду, заимствовать из недр другой цивилизации. Для всего этого по крайней мере необходимо быть частью локальности этой цивилизации, заново пережить свою историю, культуру и духовность, и при этом так и только так, как их пережила соответствующая локальная цивилизация, что невозможно в принципе.

В определенном смысле социокультурный опыт Запада просто не имитируем, поскольку он уникален и не воспроизводим средствами другой культуры. Нельзя стать Западом, не будучи Западом, его элементы можно лишь имитировать.

Механическое заимствование результатов социокультурного прогресса иных локальных цивилизаций чревато и другими шокирующими упрощениями. Одно из них хорошо воспроизводится в банальнейшей ситуации: что лучше и продуктивнее — дать человеку готовый результат деятельности и на этой основе провоцировать его на иждивенческие настроения или дать орудие деятельности и вслед за этим обучить им пользоваться? То есть, что лучше: дать рыбу или удочку? Для заимствования вещей и их потребительского использования достаточно желания потреблять и средства для того, чтобы их приобретать. Для заимствования орудий деятельности, тем более принципов деятельности, общественных институтов и новых общественных идеалов необходимо нечто принципиально большее.

На первых порах это — долгое и глубокое обучение, а в принципе — культурное самоизменение элиты и вслед за этим всего населения, которое, как его ни трактовать, может состояться только с опорой на собственную историю и культуру, только через духовные прозрения собственного национального самосознания. Мы же в очередной раз устремились к тому, чтобы получить готовые плоды иной цивилизации, не воспроизводя у себя процессы духовной деятельности и практики институализации, которые сделали возможным вызревание и появление этих плодов. В частности, приступили к утверждению у себя принципов экономики, основанной на частной собственности, без создания этических, гражданских и юридических институтов, с которыми она существует в современном либеральном государстве.

В этом суть тех принципиальных различий, которые складываются между эпигонствующей, подавляющей творческий дух нации мелкой вестернизацией и подлинной модернизацией в истории, имеющей будущее в самостоятельном историческом творчестве на основе овладения методами осуществления современных модернизационных процессов в истории. Эпигонствующие западники, не прошедшие школы национальной идентичности, предпочитают пользоваться готовыми продуктами западной модернизации, а не обучаться методам, не осваивать ментальные способности и социокультурные практики, которые легли в ее основание.

Именно этим, пассивным присвоением и потреблением чужих культурных достижений, экстенсивная модернизация отличается от интенсивной. Последняя предполагает не просто заимствование результатов инноваций, но и сверх того, и это главное, приобретение способности к самим инновациям, которую чаще всего заимствовать невозможно, ее надо выработать и выстрадать собственной историей, средствами собственного социокультурного творчества. Но есть и другие причины, тяжелым грузом давящие на практику современной российской вестернизации и многое объясняющие в спорности достигнутых результатов.

Надо считаться с теми глубокими изменениями, которые произошли в самой ткани национальной жизни за XX столетие, за годы советской вивисекции основ национальной и исторической России. Волны современной вестернизации ложатся на другую Россию и в ней — на другого национального субъекта, многое потерявшего из того, что делало его национальным. Один лишь погромный атеизм нанес такой удар по архетипам национальной духовности, после которого нации в истории вообще не выживают. Итогом стало радикальное снижение всех форм присутствия нации и национального в истории и культуре настолько, что вопрос о том, а является ли такая история и такая культура еще национальными, не воспринимается уже как шокирующий. В лице современной России мы имеем феномен, выжженный долговременной политикой направленной денационализации, а потому и с трудом находящий национальные средства для поиска национальных ответов на вызовы современной истории.

Но, оказавшись вне базовых структур своей национальной и исторической идентичности, страна и нация заметно снизили способность адекватно относиться к процедуре и результатам заимствований в истории: потеряли живительную способность национализировать заимствуемый исторический опыт, превращать его в органическую часть своего национального бытия. Взамен этого распространение получили примитивные практики эпигонствующего сознания, предпочитающего жить только заимствованным, не своим, а чужим в своей собственной истории. И как следствие распространения такой эйфории заимствования, легитимацию получили практики жизни такими продуктами жизнедеятельности чужой культуры и цивилизации, которые не прошли предварительной процедуры ассимиляции национальной почвой. Но в истории нельзя долго существовать только в заимствованных формах культуры и исторической реальности. Такое существование неизбежно превращается в разрушение основ национального существования в истории.

Россия за свою историю прошла не через одну волну исторических заимствований, как правило, западного происхождения. При этом в логике исторических заимствований просматривается закономерность, весьма показательная с точки зрения проявления в ней русской специфики. Джеймс Биллингтон, директор Библиотеки конгресса США, в книге «Россия в поисках себя» отмечает эту специфику как способность «производить внезапные институциональные изменения, полностью принимая модель главного исторического оппонента». И далее: «Русские заимствовали свою религию и искусство у Византии, на которую прежде совершали набеги; свои первые государственные институты (при Петре Великом) — у шведов, с которыми вели долгие войны (в этом смысле они, конечно же, не «первые», а именно те, что сложились в результате только петровской модернизации России — Н. К.); формы организации промышленности — у немцев, с которыми сражались в двух мировых войнах. А в 1990-е гг. они в основном приняли модель общественного устройства Соединенных Штатов — своего многолетнего противника в холодной войне».

Правда, современная вестернизация, в ряду ей предшествующих, занимает совершенно особое место, ибо, как ни странно, в итоге превратилась в заимствование не наилучшего, а именно наихудшего из того богатого исторического и культурного опыта, который несет с собой современный Запад. И это произошло по причине появления в России нового поколения, с деформированными ценностями и потерянными смыслами пребывания в своей собственной истории — поколения, странным образом сочетающего в себе безмерное интеллектуальное буйство с глубокой нравственной летаргией. Во имя новых потребительско-гедонистических стандартов жизни, которые не без оснований отождествлены с западными, оно последовательно отказалось сперва от осознания самоценности своей национальной истории, потом от ответственности за нее, как за российскую, а в итоге от необходимости и впредь стоически нести ее бремя.

 

В своем потребительско-гедонистическом отношении к Западу новое поколение жаждало только одного и главного — достичь стандартов западного потребления, уподобиться Западу в потреблении богатств. И ради этого оно готово было поступиться всем, даже национальными интересами и святынями — самой историей и в ней культурной самобытностью и самодостаточностью России. В гедонистическом ослеплении новое поколение русских западников ринулось на Запад не за культурой, а всего лишь за стандартами его потребительской цивилизации — за идеалами бездельной пустоты праздного времени. По пути разрушая и предавая все, что было отмечено печатью российской истории и в ней — высокими духовными мотивами русской культуры. Мы втянулись в какое-то припадочное время, одержимое самооплевыванием всех сторон русской жизни и истории.

С одной стороны, это предопределило то, что новое поколение хотело взять и брало от Запада — его масс-культуру и потребительскую цивилизацию, а с другой — то, чем оно во имя этого жертвовало в России — базовыми ценностями национальной и исторической идентичности. Коллективное бегство от них в актах вестернизации современной России приобрело неслучайный характер. Потому что ценности идентичности обязывают, они ищут и находят себя в мобилизующей идее национального долга, а массовое потребительское сознание тяготится обязанностями и долгом в любых их проявлениях.

В итоге школа такой вестернизации превращается в школу не исторической модернизации, а национального нигилизма и исторического декаданса. И как следствие этого, влияние западной цивилизации в пределах парадигм эпигонствующей вестернизации вместо того, чтобы создавать необходимые предпосылки для эффективной модернизации в истории, разрушает их. В этом суть модернизационного парадокса в современной истории — парадокса заимствования. Когда страны с ослабленной исторической и культурной памятью, с размытыми и аморфными ценностями национальной идентичности входят в процедуры заимствования и модернизационных переворотов, то они оказываются в безвыходном положении — лишают себя перспектив модернизационных прорывов в историю, имеющую будущее, а тем более, великое будущее.

Напротив, страны, сохраняющие ценности национальной идентичности, саму идею преемственности своей истории как национальной — живущие своей историей и культурой и для своей истории и культуры — оказываются более способными к мобилизационным усилиям, к процедурам заимствований, работающих на модернизацию страны и нации. Великие творческие свершения в истории рождаются в лоне великих культурных и духовных традиций, на основе их продолжения, а не преодоления. А посему мы должны научиться отталкивать от себя всякое влияние, мешающее сохранению и развитию нашего национального «я».

Со всем этим связана и суть исторической трагедии августа 1991-го, не предложившего стране и нации никаких творческих программ модернизационных прорывов, способных стать продолжением лучших тенденций развития собственной истории как национальной. Не было предложено никаких новых программ кроме тех, которые были обусловлены целями потребительско-гедонистического отношения к итогам западной модернизации. Новые либеральные западники хорошо усвоили лишь психологию потребления Запада, а не те социокультурные качества, которые необходимы для создания самих предпосылок для такого потребления — для эффективных экономических и социально-политических практик. Отсюда и характер предложенных стране и нации реформ. Это не реформы, а их инсценировка, скрывающая за собой банальное, но от этого не менее преступное расхищение общественного богатства и непроизводственное, подчеркнуто асоциальное паразитирование на нем.

Новые либеральные западники оказались запертыми в кругу логики подражательного заимствования — логики чисто имитационного творчества в истории, когда заимствуются не средства и тем более не сама сущность вещи, а только ее внешняя форма. И когда автохтонная культура пытается ею жить, то она неизбежно подавляется и разрушается симулякрами чужой культуры. Но главное все-таки заключается в другом. Автохтонная культура разрушается главным образом потому, что имитатор что-то хочет сделать со своей сущностью, по меньшей мере отказаться от каких-то ее атрибутивных свойств и вместо них утвердить новые, которые не взращены саморазвитием собственной сущности. В этом смысле, вооружив себя логикой имитационного творчества, мы не развиваем себя, мы просто перестаем быть самими собою. А это ложная стратегия в межкультурном диалоге. Другое дело — культурные синтезы, в которых заимствуемые образцы культуры не самодавлеют, а превращаются в средство для саморазвития начал автохтонной культуры и служат целям создания новых структур, выращенных на собственной культурной почве.

Все это говорит о том, что современные российские реформаторы не владеют искусством заимствований в истории. В их руках цивилизация и культура современного Запада оказались неплодотворными и в той самой мере, в какой они оказались способными всего лишь на имитацию Запада, а не на творческое освоение методов его модернизационных прорывов. А оно, ко всему прочему, предполагает еще и в высшей степени критическое отношение к тому, что заимствуется, ибо только критическое отношение к нему превращает историческое заимствование в продуктивное историческое творчество.

Таким образом, первое, что необходимо констатировать, это различие, которое существует между заимствованием технологическим, научным, бытовым, потребительским и заимствованием самих основ строения цивилизации, архетипов социальности, культуры, духовности, самого способа их проживания, самого типа цивилизационного бытия и развития. Между всем этим есть принципиальные различия в характере, масштабе и глубине заимствования: одно дело — технологии в чистом виде, а другое дело — социокультурные технологии, тем более святая святых, ценность всех ценностей любой цивилизации — духовные основы.

Принимая в состав своего исторического бытия новые средства труда, элементы нового, более цивилизованного быта, необязательно вместе с этими предметами принимать и новые общественные институты, идеи, сам этос. Хотя, как доказывает опыт истории, изменение внешних форм быта есть самый верный признак каких-то глубоких изменений и в национальном духе. И вместе с тем никакие новые заимствования банальностей нашей жизни не должны сопровождаться разрушением цивилизационных, культурных и духовных основ бытия нации в истории, основ ее национальной идентичности. У каждой нации, культуры, цивилизации есть чему учиться, но это еще не основание для того, чтобы превращаться в другую нацию, культуру, цивилизацию.

Подчеркнем особо: и архетипы можно видоизменить — не изменить их сущность, коль скоро они уже сложились, их уже нельзя сделать иными, их можно только видоизменить, модернизировать. И в этом заключается радикальная особенность архетипических оснований истории. Но даже для их модернизации необходимы сверхсерьезные основания, а не только сознание нашей несхожести с теми, у кого на данном этапе исторического развития что-то лучше получается в историческом творчестве. В самом деле, не можем же мы стать японцами и Японией только для того, чтобы достичь японских показателей производительности труда. Для достижения этого необходимо использовать собственный архетипический потенциал развития, а не искать ему замены.

Не стоит шизофренизировать цели и задачи исторического творчества на евразийских просторах России, не стоит навязывать стране и нации цели и задачи цивилизационного переворота только для того, чтобы решать проблемы обретения новых формационных качеств общества и тем более новых бытовых стандартов жизни, новых и более комфортных банальностей повседневного существования. Ведь подлинный человек, а значит, и подлинная история только тогда и начинаются, когда выводят свое бытие за пределы просто полезного. Не стоит жить необходимостью и в ней — прагматикой человеческого бытия больше, чем оно необходимо. Не говоря уж о том, что не все, что может быть использовано, является благом.

Недопустимо путать цели и средства исторической модернизации. В пространство целей любой исторической модернизации входит только Россия, решение задач сохранения и превращения ее в Великую Россию. В пространство средств — все остальное. А посему всякое заимствование в истории было, есть и должно оставаться только преходящим средством саморазвития России и ничем более. Всякая попытка стать нечто большим, чем только средством саморазвития России-цивилизации, должна превращать всякое заимствование в абсолютное ничто. Нам не нужно то, что разрушает нас как Россию и в ней — нас как нацию. Мы вправе отрицать то, что отвергает нас самих. И разговоры здесь о какой-то толерантности по отношению к тому, что нас отвергает — абсурд.

Сама по себе толерантность — вещь прекрасная, но не до такой же степени, чтобы стать новой идентификационной сущностью России, во имя торжества которой мы должны рушить свою национальную сущность. Нас постоянно гипнотизируют все новыми и новыми фетишами, миссия которых, однако, остается неизменной — как можно дольше и дальше дистанцировать Россию и в ней русскую нацию от их национальной сущности. Так было с интернационализмом в советский период истории России, когда русский человек был призван к тому, чтобы быть интернационалистом и только им. Так происходит и в настоящее время, когда пытаются толерантность превратить в новый фетиш, призванный занять место полностью себя дискредитировавшего интернационализма. И миссия остается той же самой — не допустить сосредоточения России и в ней русской нации на принципах национального существования в истории. Там, где кончается все русское, кончается и Россия. Нельзя отречься от нации, от самой ее идеи, ибо это станет трагическим отречением и от России, сохраняющей свою сущность только в формах своего национального бытия в истории.

Есть качественная грань в процессе взаимодействия и взаимовлияния культур и цивилизаций, которую ни при каких обстоятельствах нельзя переходить — это грань сохранения национальной и исторической идентичности, основ национальной культуры и цивилизации, перспектив их развития. В противном случае вместе с нововведениями, затрагивающими основы национальной культуры и цивилизации, будет введен и ген их разрушения. Вслед за этим нация входит в период исторической смуты, духовной и исторической дезориентации, от которой неотделимы великие исторические потрясения. И это в лучшем случае, в худшем — полная аннигиляция нации в истории.

Именно об этом — о чувстве «внутренней меры» в исторических заимствованиях стоит сказать особо, поскольку российское реформаторство традиционно живет логикой радикального заимствования чуть ли не всего, что поддается заимствованию, когда в итоге ничего своего становится уже не жалко перед искушением начать жить только по логике заимствованных форм. Еще В. О. Ключевский предупреждал: для того чтобы знать, «какие из них и в какой мере могут быть осуществлены в известном обществе и в известное время, надобно хорошо изучить наличный запас сил и средств, какой накопило в себе это общество». Иначе, перегружая общество заимствованными формами, можно сорвать его на заимствованиях — вызвать обвальную дестабилизацию, начиная с архетипических глубин национальной идентичности. Она, собственно, и становится основой этого чувства внутренней меры в исторических заимствованиях, которые в связи с этим можно разделить на аутентичные и неаутентичные заимствования — аутентичные и неаутентичные основам локальности цивилизации и национальной культуры.

Первое, аутентичное, историческое заимствование пытается вписать заимствуемые формы в историческую традицию, связав их с базовыми ценностями национальной идентичности. Второе, неаутентичное — к этой процедуре совершенно безразлично. И если в первом случае возникает исторически цельный, социально, культурно и духовно стабильный социум, с мощным модернизационным потенциалом, то во втором — складывается немощный, хаотизированный и расколотый социум, склонный к срывам в историческую истерию, крайности исторического творчества, никак не связанного ни с национальной почвой, ни с историческим опытом, из нее вырастающим.

Кроме того, в идеи стать Европой, шире — Западом существует два связанных и вместе с тем совершенно различных среза проблем: это проблема достижения стадии исторического развития и качества жизни Европы, адекватного ей уровня формационного развития и, если хотите, цивилизованности; и проблема цивилизационной совместимости Европы и России, способности России стать Европой. Это далеко не одна и та же проблема — одно дело стать вровень с Европой, а другое дело стать самой Европой. Одно дело модернизационные процессы на базе цивилизационной идентичности, на основе саморазвития собственных цивилизационных основ, а другое дело их слом, слом цивилизационной идентичности, отход от исторического развития на базе саморазвития основ локальности собственной цивилизации.

В связи с этим можно говорить о нескольких типах модернизационных процессов в истории в зависимости от того, как они относятся к сохранению и развитию ценностей цивилизационной и связанной с ней национальной идентичности. Это может быть: банальная колонизация; эпигонская вестернизация; мобилизационная, догоняющая модернизация; наконец, постмодернизация — процессы реформирования общества строго на базе сохранения и развития ценностей национальной и цивилизационной идентичности. Подробнее — у В. Г. Федотовой в ее работе «Типология модернизаций и способов их изучения» (Вопросы философии, № 4, 2000).

В другой, но схожей интерпретационной схеме С. Хантингтона типология модернизационных процессов в современной истории осуществляется в зависимости от характера сочетания в развитии общества двух процессов. Процессов вестернизации — ассимиляции элементов западной культуры, социально-политических и идеологических стандартов жизни — с процессами модернизации: усвоения технологии прорыва с помощью современной науки и техники к новому уровню в развитии производительных сил общества и на этой основе к новым стадиям экономического роста. В зависимости от характера сочетания этих двух процессов выделяются три главных типа современного исторического развития.

Первый тип исторического развития — вестернизация без модернизации. Этим путем пошел Египет, Ливан, Филиппины и ряд других стран. Его главной характерологической особенностью стало восприятие преимущественно внешних атрибутов западного общества и в первую очередь его бытовых и потребительских стандартов жизни, но не его сущности и связанных с ней социальных технологий модернизационного прорыва в истории. Как доказал опыт истории, это наименее продуктивный путь цивилизационного взаимодействия с Западом, ни в одном случае не приведший к формированию региона с претензиями на интенсивные формы исторического творчества, с какими-то особыми успехами в развитии производительных сил общества, в условиях его экономического процветания.

Второй тип исторического развития — модернизация без вестернизации. Этим путем пошла Япония, Юго-Восточная Азия, а теперь можно говорить и о Китае. Особенностью этого пути в истории стали модернизационные процессы, и весьма успешные, но на собственной культурной основе, без попыток радикальных перестроек в духовных и культурных архетипах нации. Здесь заимствованию подлежали в первую очередь научно-технические достижения Запада и в меньшей степени все остальное. И это стало отражением общей исторической традиции этих стран в решении проблем цивилизационного взаимодействия: подчинение любых заимствований, даже культурных и духовных, целям и задачам национального существования в истории. Так, в свое время заимствование буддизма из Индии не привело к «индианизации» Китая, который сумел адаптировать буддизм под китайские цели и задачи существования в истории. В VII веке уже Япония импортировала китайскую культуру, но и она была подчинена основам локальности японской цивилизации. Во всех исторических фазах своего взаимодействия с внешним миром и китайская, и японская культуры сохраняли свой самобытный характер.

Третий тип исторического развития — догоняющая модернизация. В ней пропорции модернизации и вестернизации распределяются примерно поровну, то есть прорыв к новому уровню в развитии производительных сил общества и на этой основе к новым стадиям экономического роста сочетается с ассимиляцией элементов западной культуры, социально-политических технологий и идеологических ценностей, сопутствующих этому прорыву в истории. Именно по этому пути с разным успехом и с разными потерями в разные периоды своего исторического развития давно идут такие страны, как Россия, Турция, Мексика, Бразилия. И его трудно считать оптимальным и, думается, именно из-за вестернизационной составляющей модернизации, из-за тщетности исторических потуг стать частью западной цивилизации, которые и обрекают на вечно догоняющий тип исторического развития, ибо такая историческая модернизация становится модернизацией в пространстве неидентичной себе культуры и цивилизации. В этом смысле ее даже точнее будет назвать вестернизированной модернизацией, которая становится таковой как раз в зависимости от меры подчинения модернизационных процессов целям и задачам стать элементом локальности западной цивилизации.

С такой модернизацией, как правило, связана и общая цивилизационная хаотизация страны и нации. В последнем случае дело доходит и до цивилизационного раскола нации на космополитическое, вненациональное и компрадорское меньшинство, свободное от давления норм собственной культуры и истории, и на дезориентированное и дезорганизованное большинство, которое увели от национальной традиции, но так и никуда не привели, ни к каким продуктивным национально обусловленным формам исторического творчества.

Именно с таким цивилизационным расколом нации связан ряд парадоксов в процессах современной модернизации. Один из них в том и состоит, что в результате вестернизированной модернизации происходит усвоение не столько продуктивных типов поведения, порожденных креативной сущностью западной культуры и духа, сколько внедрение в незападные культуры продуктов разлагающего декаданса — примитивизмов западной масс-культуры и потребительской психологии, не готовой работать, как на Западе, но стремящейся по-западному потреблять и развлекаться.

Следует отметить и большее: вестернизированная модернизация становится местом встречи двух и весьма деструктивных процессов, порожденных духом свободы и креативных форм активности западной цивилизации, ее высокими стандартами культуры и цивилизованности, точнее — стремлением к их освоению любыми средствами и любой ценой, вплоть даже за счет слома ценностей собственной национальной идентичности. Но свобода и креативные формы исторической активности на основе ценностей национальной идентичности это одно, а на основе их слома — это нечто совершенно другое и с другими, совершенно разрушительными, но в любом случае весьма спорными результатами.

Именно на этой основе цивилизационной невменяемости — на основе национального нигилизма и происходит сочетание двух деструктивных процессов современной вестернизированной модернизации. Она представлена, с одной стороны, деятельностью вненациональной элиты, безмерно воодушевленной идеей революционного ниспровержения основ собственного национального бытия в истории, а с другой — всей остальной массой населения, озабоченной по преимуществу лишь одним — достижением стандартов «потребительского рая», созданного западной цивилизацией, когда все смыслы жизни сводятся к одному — к обладанию вещами. В первом случае общество разрушается деструктивной активностью сознательных ниспровергателей ценностей национальной идентичности, во втором — пассивностью и безучастным отношением остальной массы ко всему, что не касается материальных благ, ко всем национально значимым формам культурного и духовного творчества.

 

Стратегия России, №6, Июнь 2011

Мир в Боге

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: