Христианские образы в философской лирике В.В. Хлебникова

В категориях: Бог творения, творчества и красоты

Е.А. Тузова

Вопрос об осмыслении В.В. Хлебниковым религии, о месте в его творчестве библейских образов продолжает оставаться открытым. Множество исследований посвящено мифологической1 и фольклорной2 основе его произведений, в ряде статей и монографий рассматривается влияние религиозно-философских систем востока (в том числе и ислама) на мировоззрение поэта, работ же, целиком посвящённых анализу значимости для Хлебникова именно христианской символики, на сегодняшний день не так много .

В художественном мире В. Хлебникова присутствует огромное количество самых разных языческих богов и мифологических существ: славянских (стихотворения «Зелёный леший - дух лесистый...», «Жизнь», «Сегодня строгою боярыней Бориса Годунова...», «Ночь в Галиции», «Смерть в озере», «Перуну»), иранских («Усадьба ночью, чингисхан!», «Нов- руз труда»), античных («Пен Пан»). Зачастую «принадлежность» высших существ к той или иной традиции не определяется и они названы просто «боги» («Суэ», «Годы, люди и народы...», «Люди, когда они любят...», «Бог ХХ века»), причем чаще всего это особенность ключевых в творчестве Хлебникова сти-хотворений философского характера. Значимой чертой хлебниковской поэтики, отразившейся и в образной системе, является принципиальный синкретизм: в своих произведениях он сводит воедино самые различные культурные пласты, создавая своеобразную панкультуру, духовное надмирное всединство. С этим связано и то, что в ряде стихотворений образы, например, славянской, греческой и христианской мифологий не просто соседствуют, а сливаются, порождая новые смысловые комплексы.

Интересно в этом плане стихотворение «Одинокий лицедей»4, где поэт контаминирует греческий миф о Минотавре, библейскую притчу о сеятеле и пушкинского «Пророка». В самом начале произведения лирический герой «...как сонный труп, влачился по пустыне,..», затем он снимает «с могучих мяс и кости» ту бычью голову, что «кроваво чавкала и кушала людей», а в итоге оказывается не видим никем и «с ужасом» понимает, «что нужно сеять очи, что должен сеятель очей идти!». Любопытно то, что уже в образе «курчавого чела подземного быка» сращиваются как античная, так и библейская традиции. С одной стороны, присутствуют черты Минотавра, чудовищного человеко-быка, обитающего в подземном лабиринте и пожирающего отданных ему в жертву людей, с другой - золотого тельца, поскольку «толпы» ему «пылали», т.е. поклонялись, как некогда народ Израиля идолу (народ «сказал ему (Аарону - Е.Т.): встань и сделай нам бога, который бы шёл перед нами» - Исх.32:1).

Учитывая всегдашнюю готовность Хлебникова бескомпромиссно вступить «с прибоем рынка в поединок», подобная интерпретация вполне правомерна: «курчавое чело» - зло не только потому, что «кушает людей», но и потому, что развращает их, заставляет жить в атмосфере абсолютной духовной слепоты. С этим связана и основная идея этого безусловно философского стихотворения: герой, носитель высшей нравственности, «воин истины», освобождает человечество от зла, но остаётся непонятым и бессильным, так как толпы лишены самого главного - духовного зрения, возможности отличать добро от зла. Но трагичность не только в этом: обращает на себя внимание тот факт, что и сам герой является слепым: «Слепой, я шёл, пока//Меня свободы ветер двигал...». Это, возможно, объясняется тем, что он плоть

от плоти этого мира и его порыв является не сознательным, а стихийным: герой идёт не сам, а его «двигает» «свободы ветер», т.е. он оказывается пассивным орудием, а не самостоятельным субъектом деятельности. Вероятно, с этим связано и название стихотворения «Одинокий лицедей», в котором определённо звучит горькая самоирония.

Образ «сеятеля очей» также сложен5. Очевидно, что здесь явлены и пушкинская (см. «Свободы сеятель пустынный...»), и библейская линии (притча о сеятеле - Мф.13: 3). И в том и в другом случае содержательной доминантой образа оказывается мысль о необходимости прививать человечеству определённые нравственные ценности: любовь к истине и свободе. Этот образ особенно значим, поскольку ряд сюжетных совпадений позволяет видеть в лирическом герое своеобразный «аналог» Христа. В эпизоде тайной вечери Иисус обещает апостолам: «И я умолю Отца, и даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами вовек, Духа истины, Которого мир не может принять, потому что не видит Его и не знает его (выделено мной - Е.Т.);..» (Ин.14: 16-17). Таким образом, тема духовного зрения и прозревания становится ведущей, а лирический герой предстаёт одновременно в двух ипостасях: жертва мира (мотивы «слепоты») и его спаситель (мотивы зрения, очей). Не случайно сеять нужно именно «очи».

В художественном мире Хлебникова зрение, взгляд очень часто оказываются носителями духовного начала, это вместилище души и разума, глаз назван «учёным»: «Учёным глазом в ночь иди!» (с .138). Глаза связаны с небом и светом: «Её на небо устремлённый глаз// В чернила ночи ярко пролит» (с.138), «И в осенины смотришь на небо...» (с.174). Нередко у лирического героя глаза синие: «Глазами синими увидел зоркий// Записки стыдесной земли» (с.131). Герой стихотворения «Детуся! Если устали глаза быть широкими,..» (с.164) называет себя «синеоким» и признаётся, что «сорвался я с облака». И «голубой», «синий» цвет в палитре Хлебникова символизируют чистоту: «голубые ручьи чистоты»(с.165). Зрение - основной источник постижения мира: «Север цели всех созвездий//Созерцали вы» (с. 146); «Сорвать покровы напоказ,..// Чтоб созерцать ряды созвездий» (с. 139); «На серебряной ложке протянутых глаз// Мне протянуто море и на нём буревестник;.. » (с.130). Однако постижение это не просто духовное, «духовидческое», что можно было встретить и у символистов, а научное, рациональное, что присуще уже собственно Хлебникову.

Одной из интереснейших особенностей поэтического мира Хлебникова оказывается та, что при всём обилии используемых им мифологических образов в его философской системе места христианскому Богу нет. Поэт не борется с ним открыто, как, например, Маяковский, а игнорирует его или вытесняет. Основное воздействие на человеческую жизнь оказывает не Бог, а рок, судьба. В этом смысле поэту намного ближе античное представление о человеческой жизни как игрушке в руках слепых и безжалостных сил: «Ветер, ветер, сломав жестянку, воскликнул: "Вот ваша жизнь!"» (с.184). В художественном мире поэта мотивы рока («Рок, улыбку даёшь?» (с.184), «Весь город - лист зеркальных окон,//Свирель в руке суровой рока»(с.141), «О, роковой ста милых вылет!» (с.117)), судьбы («Судеб виднеются колёса// С ужасным сонным людям свистом» (с.76), «Но неужели вы не слышите шорох судьбы иголки, этой чудесной швеи?» (с .186)) чрезвычайно важны и частотны.

Рассмотрим с этой точки зрения стихотворение «Обед», где поэт высказывает свои взгляды на бытие в самом широком смысле слова. Предметом изображения оказывается «игра мировая», т. е. бытийные закономерности, «жизни и смерти жмурки и прятки» (с.169), взаимодействие двух величайших мировых сил. Уже здесь ощущается оценка Хлебниковым этих мировых закономерностей: ход жизни представляется поэту произвольным, никак не зависящим от человека, враждебным ему. На фоне грандиозной «игры мировой» фигурка человека выглядит особенно беспомощной и одинокой. И поэт усиливает впечатление, замечая, что «человек сидит рыбаком у моря смертей...» (с.169). Человек из стихотворения Хлебникова, разумеется, человек вообще, так называемый everyman, человек как форма существования, повторяющий судьбу каждого представителя homo sapiens. И судьба эта в осмыслении поэта оказывается трагической. Человек «выудил жизнь» (с.169) совершенно случайно и всего на полчаса. Его жизнь не более чем песчинка в огромном «море смертей» (с.169), и ему нечего противопоставить этой беспощадной игре, нечем от неё защититься.

Отдельная человеческая жизнь на весах мироздания в интерпретации Хлебникова ничего не весит. Связь с античными представлениями в данном случае очевидна (ср. «судьба-швея» = Мойры или Парки, прядущие нити человеческой жизни; «судеб колёса» = «колесо Фортуны», символ изменчивости счастья), вместе с тем нельзя не обратить внимание на сходство мировидения поэта с известными формулами Экклесиаста: «а человеку великое зло оттого, что он не знает, что будет; и как это будет - кто скажет ему?» (Екл.8:6-7), «...и нет власти у него (человека - Е. Т.) над днём смерти, и нет избавления в этой борьбе» (Екл.8: 8), «но время и случай для всех их (людей - Е.Т.). Ибо человек не знает своего времени» (Екл.9: 11-12).

Хлебников, как и легендарный Проповедник, осознаёт всю мимолётность, быстротекучесть человеческой жизни, полную невозможность преодолеть неотвратимый закон бытия. Это совпадение во взглядах, по нашему мнению, не случайно: Экклесиаст испытал большое влияние античной философии, в частности стоицизма, и на Хлебникова эта мировоззренческая система оказала значительное воз-действие. Однако существуют и принципиальные расхождения: Экклесиаст в конечном итоге принимает бытийный закон, смиряется с ним - это выражается, например, в том, что человеческую жизнь он уподобляет природной («...и зацветёт миндаль, и отяжелеет кузнечик и рассыплется каперс. Ибо отходит человек в вечный дом свой, и готовы окружить его по улице плакальщицы» - Екл.12: 3-6), где действуют те же самые закономерности: рождение, зрелость и умирание. Это в определённой мере снимает трагическое напряжение: всё в мире осуществляется по данным от века божественным установлениям, и установления эти по самой своей сути не могут быть до конца человеком поняты: «...тогда я увидел все дела Божии и нашёл, что человек не может постигнуть дел, которые делаются под солнцем. Сколько бы человек ни трудился в исследовании, он всё-таки не постигнет этого» (Екл.8:17).

Хлебников с подобным положением вещей до конца не смиряется: мир беспощаден и жесток, но человечество способно изменить его к лучшему, долг каждого трудиться на пользу всеобщего блага; кроме того, будучи учёным, Хлебников свято верит в конечное торжество разума, в огромный интеллектуальный потенциал человека, в его способность проникать в тайны мироздания. В то же время в некоторых своих произведениях он стано-вится необыкновенно близок к позициям Экклесиаста.

Особенно это относится к известному стихотворению «Люди, годы и народы...» (с.100). Исследователи вполне правомерно ищут его источники в лирике Тютчева6 , но, на наш взгляд, и библейская традиция ощущается здесь очень сильно: Хлебников фактически перефразирует изречения Проповедника (ср.: «Род проходит и род приходит, а земля остаётся вовек» (Екл.1: 4) и «Люди, годы и народы// Убегают навсегда,// Как текучая вода.//В гибком зеркале при- роды//Звёзды - невод, рыбы - мы,//Боги - призраки у тьмы»). И в том и в другом случае центральным оказывается противопоставление вечного, неизменного и преходящего, гибнущего, причём как философ, так и поэт вечным, незыблемым называют «землю», «природу», а преходящим - жизнь человека и человечества («рода», «народа»). При сопоставлении обнаруживаются и меж текстовые оппозиции на уровне образной системы. У Экклесиаста незыблемость воплощается в образе земли, а у Хлебникова мимолётность и быстро текучесть времени сравнивается с бегом воды, следовательно, перед нами новая бинарная оппозиция: земля = вечность - вода = временность.

Значимо понимание поэтом времени. В данном случае сама эта категория - атрибут именно смертных существ, тогда как природа - нечто постоянное, поэтому она с категорией времени не соотносима. Протяжённость, континуальность присущи всему, что живёт и умирает, в этом смысле нет принципиальной разницы между «нами», то есть человечеством, и звёздами или бога-ми. Все они когда-нибудь перестанут длиться, для них однажды наступит «навсегда». А природа остаётся «красою вечною сиять». Два эти текста дополняют друг друга, образуя новые семантические связи, однако существует ещё как минимум одно промежуточное звено. Это стихотворение Тютчева «От жизни той, что бушевала здесь...»7, в котором обнаруживаются образы и мотивы, связывающие его с обоими текстами. Строки «Природа знать не знает о былом,//Ей чужды наши призрачные годы,//И перед ней мы смутно сознаём// Себя самих лишь грёзою природы» содержат важную идею забвения. Ср.: «Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после» (Екл.1: 11). Хлебников усиливает впечатление, называя даже богов всего лишь «призраками у тьмы». Пресловутое «равнодушие» природы воплощено поэтом в образе зеркала, в котором всё отражается, но ничего не остаётся. Эллиптическая структура стихотворения подчёркивает статичность зеркальной глади. Поэт принципиально опускает все сказуемые при создании этого образа. Сам рисунок стиха, напоминает отражение:

Звёзды - невод, рыбы - мы,

Боги - призраки у тьмы.

Звёзды, отражаясь, превращаются в невод, люди - в рыб, а боги - в призраки. Члены этих пар как будто вглядываются друг в друга, разделённые на семантическом уровне зеркальной поверхностью, а на формальном - тире.

При всём сходстве взглядов в творчестве Хлебникова присутствует лейтмотив, которого нет ни у Экклесиаста, ни у Тютчева: вера в прогрессивное развитие человечества, в светлое будущее не для одного, но для всех. Человек гибнет, но человечество продолжает жить и расти в духовном и интеллектуальном плане. Если для Экклесиаста история человеческого рода

-    хождение по кругу («Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем» - Екл.1:9), то Хлебников мыслит её поступательным движением, дорогой к «Городу будущего». Острая социальная направленность, иногда граничащая с памфлетностью, в соединении с глубиной философских обобщений делает творчество поэта глубоко своеобразным.

Для понимания отношения поэта к христианству небезынтересно рассмотреть следующее стихотворение: «Ни хрупкие тени Японии,//Ни вы, сладкозвучные Индии дщери,//Не могут звучать похорон- нее,//Чем речи последней вечери.//Пред смертью жизнь мелькает снова,// Но очень скоро и иначе.//И это правило -- основа//Для пляски смерти и удачи» (с.114). Здесь поэт достаточно определённо высказывает свою точку зрения, причём делает это в присущей ему сжатой и лаконичной форме. В центре стихотворения противопоставление трёх культурных и религиозно-философских систем: японской, индийской и христианской. Последняя осмысляется поэтом как наиболее «похоронная». Одной из возможных причин подобного видения может быть то, что в основе христианства оказывается идея спасения посредством жертвы, что для поэта неприемлемо. Воскресения для него нет. Кроме того, вновь актуализируется мотив игры: принцип, лежащий в основе человеческого существования, имеет два полюса: отрицательный («пляска смерти») и положительный («удача») - оба исхода возможны в равной мере, но определяются они в конечном итоге всё тем же фатумом.

При всём замечательном своеобразии хлебниковской философской концепции в отношении к библейским образам поэт в определённой мере следует традиции, сложившейся в футуристическом направлении. Показательно в этом смысле творчество Маяковского: с одной стороны, Бог, небо, библейские мотивы в его поэзии встречаются постоянно, что само по себе указывает на их важную роль в художественной системе поэта, но с другой - они целиком переосмысляются, происходит их этическое и эстетическое снижение, образы эти полностью лишаются ореола мистики и тайны, низводятся поэтом до бытового уровня, тогда как лирический герой-поэт, наоборот, вырастает до колоссальных размеров и самостоятельно вершит судьбы мира, берёт на себя некоторые божественные функции.

Так, например, в стихотворении Хлебникова «Если я превращу человечество в часы...» (с.186-187) герой своею властью фактически производит новый всемирный потоп с целью очистить мир от зла: «Я затоплю моей силой, мысли потопом//Постройки существующих правительств...» В этической системе Хлебникова власть, война и голод всегда являются воплощением абсолютного зла, поэтому действия лирического героя направлены в первую очередь на то, чтобы мир от этих зол избавить: «Если я обращу человечество в часы//И покажу, как стрелка столетия движется,//Неужели из нашей времени полосы//Не вылетит война, как ненужная ижица?..», «И, когда председателей земного шара шайка//Будет брошена страшному голоду зелёною коркой,//Каждого правительства существующего гайка//Будет послушна нашей отвёртке». Выше уже говорилось о некотором сближении лирического героя и Христа. В стихотворении «Всем» (с.194-195) сходная ситуация, герой сам о себе говорит: «Я продырявлен копья- ми//Духовной голодухи,//Истыкан копьями голодных ртов». Возникают две возможные христианские аллюзии: распятие Иисуса Христа и пытка Св.Себастьяна, в которого за тайную принадлежность к христианству римские легионеры стреляли из лука. Герой стихотворения подчёркивает именно духовную природу своей боли, которая имеет в то же время ярко выраженную социальную окраску.

Соединение духовного и социального, часто парадоксальное, а иногда почти оксюморонное - важная черта хлебниковского мировидения. Это не просто нравственная требовательность, стремление привлекать внимание к язвам общества, как у Некрасова, а элемент поэтики. Так, очень часто пересекаются семантические поля голода и святости. В стихотворении «Обед» «буханки серого хлеба» становятся «храмом голодным», а мясо превращается в «образа». Дети из стихотворения «Голод» (с.166-168) смотрят на зайца «большими глазами,//Святыми от голода...» . Подобное соединение позволяет добиться исключительного художественного эффекта, нарисовать поистине чудовищную картину голода. Используя этот приём, поэт не столько живописует трагедию, сколько в очередной раз утверждает свою этическую систему: голод - страшное зло, а страдание, которое он вызывает, священно, и поэт поклоняется этому страданию. Голод - это не просто отсутствие пищи, это катастрофическое состояние мира, закономерно поэтому, что голод в стихотворении Хлебникова мучит не только представителей рода человеческого - есть хотят и животные, жертвой голода оказываются насекомые («Будет сегодня из бабочек борщ -//Мамка сварит») и даже деревья («Лепетом тихим сосна целовалась//С осиной.//Может, назавтра их срубят на завтрак»).

Подводя итоги, укажем, что в философской системе поэта, при всей его любви к восточной культуре, христианская традиция также нашла достаточно широкое воплощение как на образно-мотивном, так и на идейном уровнях. В какой-то мере в этом вопросе на поэта повлияли его социальные и политические взгляды и некоторая тенденциозность художественного направления, к которому он принадлежал. Вместе с тем нельзя не отметить глубокую оригинальность в осмыслении поэтом христианства и органичность использования тех или иных библейских образов в его художественном мире: все они в первую очередь служат утверждению Человека и человечества.

Мир в Боге

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: