Россия на глобальном рынке человеческого капитала*

В категориях: Общество, Церковь и власть


Сергей Гуриев, ректор Российской экономической школы

Я бы хотел поговорить о том, как устроен глобальный рынок человеческого капитала и что может сделать Россия на этом рынке.

 

В последние десятилетия мы увидели, что этот рынок серьезно изменился. Экономика стала более глобальной. И в связи с этим действительно возникли новые требования. Да, нужно учиться всю жизнь, а в вузе надо научиться учиться. Надо научиться меняться, закрепить открытые познавательные установки, которые позволили бы в течение всей жизни получать новые навыки, менять свою профессию. И это означает, что нужно развивать исследовательские университеты. Именно в таких университетах, где студент сталкивается с преподавателем, который ведет активную научно-исследовательскую работу, студент и получает навыки дальнейшего анализа, критического мышления, понимания того, что не все, что есть в учебнике, всегда правда, что возникают новые технологии, новые идеи, умение критически относиться к тем результатам, которые сегодня преподаются на лекциях.

Это важное умение, которое нельзя воспитать без навыков исследования, в первую очередь у преподавательского состава. Мы видим, что действительно все страны в мире пытаются так или иначе построить эти самые исследовательские университеты. Я.И. Кузьминов говорил, что нам нужно 50 исследовательских университетов, и я бы с ним согласился. Но я вижу, что в действительности в России трудно построить и 20 университетов. Было проведено два раунда конкурса национальных исследовательских университетов. Прежде чем они были проведены, казалось, что в России легко собрать 20 исследовательских университетов. На самом же деле результаты конкурса показали иное. Признанные 27 лучших, плюс 2 уникальных научно-образовательных комплекса (так они называются в законе) — Московский университет и Санкт-Петербургский университет, всего получилось 29 хороших университетов в стране. Tак вот, даже среди них комиссия, которая отбирала победителей этого конкурса, вообще говоря, разделилась. Наверное, первые 10 университетов ни у кого не вызывали сомнений, но уже среди 27 + 2 были университеты, которые вызывали сомнения, являются ли они исследовательскими университетами международного класса. Более того, сомнительно, есть ли у них шанс стать в течение 10 лет исследовательскими университетами в полном смысле этого слова.

Вторая особенность ситуации — это резкое изменение рынка человеческого капитала. Рынок стал глобальным в полном понимании этого смысла. В учебнике экономики 30-летней давности постулировалось (и не вызывало сомнений), что рынок труда является национальным, что есть барьеры глобального перемещения рабочей силы, что капитал мобилен, а труд не мобилен. Сегодня это уже не совсем так, а для некоторых секторов — совсем не так. Самые высококвалифицированные специалисты являются исключительно мобильными. Сегодня социальная политика имеет меритократические механизмы отбора, поддержка талантливых людей в России существует. Но эту меритократическую политику, эту политику поддержки талантов (вне зависимости от их начальных условий) осуществляет уже не совсем Россия и не только Россия. Ее осуществляет глобальный рынок человеческого капитала.

Сегодня талантливый россиянин может получить хорошее образование, но не обязательно в России. Хороший специалист российского происхождения, если он ищет высокооплачиваемую, высококвалифицированную работу, может получить ее не обязательно в России. Переехать в другую страну ему очень легко. Такой глобальный рынок создает и угрозы, и возможности. В чем угрозы? В том, что если талантливый россиянин чувствует, что он может реализовать себя в другой стране, вполне возможно, что он это и сделает.

С другой стороны, мы видим и возможности, которыми воспользовались многие наши конкуренты в борьбе за талантливых специалистов. И, в частности, те успехи, которых добились Индия и Китай за последнее время, связаны с тем, что те индийцы и те китайцы, которые сделали карьеру и в США, и в Силиконовой долине, были в серьезной степени привлечены на родину и частным сектором, и при помощи государственных программ и теперь работают в Индии и в Китае. И во многом та высокотехнологичная отрасль, возникшая в Бангалоре, — это заслуга индийцев, которые работали в Силиконовой долине.

Высокотехнологичная отрасль Тайваня — это тоже во многом заслуга тех тайванцев, которые вернулись из Америки. И, естественно, сегодняшние успехи китайской науки, китайских исследовательских университетов во многом заслуга тех китайских ученых, которые возвращаются из Америки и Европы.

И вот здесь возникают очень интересные вопросы. Каким образом перевести ситуацию из утечки мозгов в ситуацию циркуляции и притока мозгов обратно в Россию?

На самом деле, так как этот рынок очень глобальный, даже небольшое отставание имеет значение. Я не говорю о том, что зарплата может отличаться в 10 или 20%. Дело в том, что для специалистов высокого уровня уже начинают действовать постиндустриальные стимулы. Естественно, что работа должна быть интересной, и свобода самореализации тоже должна присутствовать. Человек, который обладает высокой квалификацией, сегодня знает, что он сможет прокормить себя и семью. Но для него гораздо важнее реализовать себя, он знает, что жизнь коротка, и он хочет потратить эту жизнь так, как говорил Николай Островский, «чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы». Это на самом деле серьезная проблема.

Вот мы, Российская экономическая школа, нанимаем профессоров на международном рынке. Главный вопрос — это не зарплата. Точнее, начиная с какого-то уровня зарплата уже не проблема, хотя она подразумевается. Главный вопрос — смогу ли я реализовать себя как ученого в России? И это серьезная проблема. И на самом деле тут-то мы и упираемся в те ограничения, о которых мы уже говорили.

Во-первых, конечно, это условия работы. Оборудование, компьютеры, библиотеки — все это становится все дешевле и дешевле. Мы знаем, что доступ к журналам к книгам становится электронным. Во многом даже эксперименты можно проводить на аутсорсинге. Вычисления тем более. Вчера говорили и сегодня с утра говорили про клауткомпьютинг. На самом деле оборудование становится все более обычным товаром, менее уникальным. Но что остается труднодоступным, так это общение с высококвалифицированными коллегами. Критическая масса высококвалифицированных людей — это то, чего не хватает. Именно поэтому инновационные кластеры и называются кластерами. Именно поэтому они не размазаны ровным слоем даже по территории Соединенных Штатов, не говоря уже об Индии, Тайване, Китае или Корее. Нужны критические массы, сгустки высококвалифицированных людей, и с этим, конечно, в России есть большие проблемы. Казалось бы, можно общаться и с авторами, и с коллегами, и с партнерами по видеоконференции, по телефону, по скайпу, но этого не хватает. Оказывается, что все-таки люди по-прежнему хотят быть рядом с другими высококвалифицированными коллегами, и в этом смысле география по-прежнему имеет значение, расстояние по-прежнему имеет значение.

Мы здесь не говорили еще об одной важной вещи — об этической составляющей работы. На самом деле высококвалифицированные люди хотят «жить не по лжи». Извините за этот пафос, извините за эти громкие слова, но высококвалифицированным специалистам хочется гордиться своей работой и не хочется идти на этические компромиссы. И здесь в России появились огромные проблемы. Большинство российских студентов в ответах на социологические опросы говорят о том, что они лично сталкивались, регулярно или постоянно, с фактами коррупции в своих университетах. Мы знаем, что огромная доля российских диссертаций основана на, мягко говоря, неэтичных способах производства так называемых научных знаний. Это большая проблема, которая страшно отталкивает настоящих высококвалифицированных специалистов. Не говоря уже о коррупции, с которой сталкивается высококвалифицированный предприниматель.

Что с этим нужно делать? Тут есть несколько элементов, одни из которых являются общим местом, а другие, по-моему, обсуждаются довольно редко. Во-первых, любые изменения начинаются с того, что мы должны признать наличие проблемы.

До сих пор мы слышим, что наше образование очень хорошее, а вот международные рейтинги нас обижают. Более того, мы видим, что некоторые российские вузы создают свои собственные рейтинги, где они опережают других коллег. Но факт остается фактом: высококвалифицированные специалисты уезжают из России, российские нобелевские лауреаты не хотят приезжать в Россию ни за какие деньги. И это проблема, которую мы видим, когда люди голосуют ногами. На самом деле это вовсе не надуманные какие-то рейтинги, это серьезная проблема, ситуация действительно очень тяжелая. И пока мы сами себе честно не признаемся, что ситуация на самом деле отчаянная, никаких изменений сделать будет нельзя. Это очень тяжелый разговор. Потому что гордость российскими университетами и российскими исследовательскими институтами — это часть национальной гордости. Но тем не менее мы уже начинаем преодолевать эту проблему. Нам уже не стыдно нанять иностранного тренера для футбольной команды, в том числе и для сборной. К счастью, нам уже не стыдно платить огромные деньги в так называемой программе мегагрантов, для того чтобы привозить выдающихся зарубежных ученых российского или не российского происхождения.

Тем не менее средний россиянин по-прежнему на вопрос, хорошее или плохое у нас высшее образование, отвечает — у нас отличное высшее образование. И пока мы не признаем, что у нас есть огромные проблемы, мне кажется, двигаться вперед будет нельзя.

Как двигаться вперед? Среди специалистов в области высшего образования в той или иной степени есть консенсус. Консенсус в гораздо большей степени, чем в области реформы здравоохранения или реформы средней школы. Дело в том, что все страны, которые хотят построить хорошие университеты, делают примерно одно и то же. Многие из них совершают одни и те же ошибки. Но, так или иначе, речь всегда идет о том, что нужно построить конкурентную, открытую систему, интегрированную в глобальную профессию. Это делают страны континентальной Европы, это делают страны Юго-Восточной Азии, это делает Китай, Индия, в той или иной степени это делают в Мексике и в странах Южной Америки. И, так или иначе, каждая страна в конце концов получает свою систему высшего образования. Нельзя скопировать американскую систему высшего образования, потому что высшее образование — это организм, который серьезно опирается на национальную специфику и национальную культуру.

И тем не менее нам необходимы механизмы и институциональных изменений, связанных с конкуренцией, и повышения прозрачности и качества управления, и изменения механизмов финансирования. Я бы сослался на отчет, который делали мои коллеги из Исследовательского центра Брюгель в Брюсселе, сравнивая европейские и американские системы образования. Европейцы довольно сильно озабочены своим отставанием от американского образования. Исследователи задавались вопросом — чего не хватает: институтов или денег? И был получен такой ответ: в принципе и того, и другого не хватает, и деньги нужны, и конкуренция.

Один из результатов заключался в том, что есть система высшего образования, которая очень хорошо финансируется и работает относительно неплохо даже без конкуренции, приводился пример Швейцарии. Но в целом, при одном и том же уровне финансирования, конечно, конкурентная и открытая система работает лучше. И самое интересное: не так уж важно, является ли университет частным или государственным. Да, в США частные университеты опережают государственные. Но тем не менее лучшие государственные университеты тоже находятся в США, там, где они вынуждены конкурировать с частными университетами.

И связано это с тем, что они живут в конкурентном поле, они также включены в эту самую гонку за лучших студентов, лучших преподавателей, они вынуждены работать в жестких условиях. То же самое, оказывается, можно сделать и в Европе, и в Азии. И на самом деле и в государственном университете можно сделать нормальную систему финансирования, нормальную систему управления.

...Есть еще один момент, о котором говорят довольно мало, ибо, как правило, он выходит за пределы образовательной реформы. Многое из того, о чем я только что говорил, и так уже происходит. Я имею в виду проекты, которые на самом деле движут российское высшее образование в правильном направлении. Но вот есть одна тенденция, которая не меняется и, более того, движется в обратную сторону. И это не часть портфеля министра образования и науки, но это важный фактор реформы российского образования. Я говорю, конечно, о призыве в Российскую армию, в Российские Вооруженные Силы. Нельзя говорить о российском высшем образовании, делая вид, что этот большой слон не находится в комнате. На самом деле это действительно большая проблема. Это не только проблема образования, это проблема и социальная, потому что в армии, как показывают исследования и многочисленные опросы, сегодня служат бедные. И это налог, налог в натуральной форме, — налог на бедных, и это налог регрессивный. Потому что богатые парни, которые избегают призыва в армию, на самом деле получают серьезные преимущества перед теми, кто служит в армии.

И здесь, как и в других сферах нашей жизни, не нужно лицемерить. Не обязательно даже отменять призыв в армию, достаточно всего лишь начать платить зарплату призывникам. Можно всего лишь поднять зарплату призывникам до уровня средней зарплаты по экономике и посмотреть, что, возможно, как и в Китае, в Российской армии будут служить добровольцы, и ребята не будут бегать от армии. Это дополнительные расходы, но на самом деле по сравнению, например, с 20-триллионным пакетом перевооружения Российской армии это около 8% от этой суммы на протяжении ближайших 10 лет. Это не очень большие деньги. И тогда мы на самом деле узнаем, как устроена конкуренция между вузами. Потому что сегодня один из ключевых стимулов поступать в вузы, даже в плохие вузы, заключается не только в том, что вам хочется социализации, а в том, что вам не хочется общения с сержантами и офицерами.

И самый главный вопрос — это, конечно, спрос на высококвалифицированных специалистов. Мы можем построить очень хорошие, очень дорогие исследовательские университеты, но если в стране не будет спроса на квалифицированных специалистов и квалифицированных предпринимателей, то мы будем действительно помогать глобальной экономике. В этом нет ничего плохого. В самом оттоке мозгов на самом деле, наверное, нет ничего плохого. Просто это плохая социальная политика, потому что, в конце концов, мы тратим деньги налогоплательщиков не на бедных, а на более талантливых и успешных. Наверное, это не очень честно по отношению к бедным. И если у нас есть исследовательский университет, который производит специалистов для Америки или Европы, наверное, это не самое страшное. Но нам все-таки хотелось бы, чтобы они работали в России, а для этого в России нужно создавать рабочие места для высококвалифицированных специалистов.

Мы уже говорили о том, что для того, чтобы люди учились в медицинских вузах, не нужно платить стипендии студентам медицинских вузов и не нужно финансировать вузы. В первую очередь, нужно платить достойные зарплаты докторам. То же самое имеет отношение к учителям. Когда учителям будут платить достойные зарплаты, тогда выпускники педвузов будут работать по специальности. Сейчас, когда большинство выпускников педвузов не идут в школы, это связано не с тем, что педвузов мало или они плохие, просто карьера учителя по-прежнему не является престижной. Без спроса на высококвалифицированную силу не будет модернизации.

Но откуда возьмется спрос на высококвалифицированных специалистов? Много говорят о том, что для инноваций нужна конкуренция. Но я бы сказал, что для инноваций нужна открытость и интегрированность в глобальную экономику.

Почему? Потому что постиндустриальная экономика, инновационная экономика — это экономика, где размер рынка имеет огромное значение. Если вы работаете в инновационной экономике, как правило, у вас большие фиксированные издержки и очень маленькие переменные издержки. Чтобы окупить инвестиции в очень хороший инновационный продукт, вам нужен очень большой рынок.

Например, N придумал очень интересный продукт. Но так как этот продукт работает только внутри российского рынка, принципиально русскоязычный, он будет проигрывать тем продуктам, которые работают на американском и глобальном рынке. Хотя те продукты появились позже и на самом деле работают, с моей точки зрения, хуже. Это стандартная проблема. Даже если вы работаете в таком большом рынке, как Россия, вы все равно будете проигрывать тем, кто выходит на американский или на китайский рынок, не говоря уже о глобальном.

Есть и еще один момент. Есть проблема, связанная и с импортом. Надо помнить, что каждый импортный тариф, каждое повышение импортной пошлины на, скажем, автомобили или продукцию продовольствия — это налог на инновационный бизнес.

Если мы сегодня говорим о том, что нам нужно развивать, скажем, IT, мы помним, что в IT-компаниях главный расход — это люди. И если стоимость жизни в России обходится дорого, то наши IT-компании становятся неконкурентоспособными. Если еда в России стоит дорого, если автомобили в России стоят дорого, если жилье в России стоит дорого, то все это, в конце концов, выливается в издержки для инновационных компаний, они становятся неконкурентоспособными.

Поэтому без того, чтобы стать по-настоящему открытой экономикой, не стоит ожидать того, что нам удастся сделать отрасли, опирающиеся на человеческий капитал, конкурентоспособными в мировой экономике и вообще конкурентоспособными.

* Гайдаровский форум–2011. Академия народного хозяйства и государственной службы при Президенте РФ, Институт экономической политики имени Е.Т. Гайдара, Фонд Е.Т. Гайдара.

Международная научно-практическая конференция «Россия и мир: в поисках инновационной стратегии» Москва 16–19 марта 2011 г. Стенограмма любезно предоставлена редакции «Вестника Европы» организаторами Форума. Сокращенный конспект некоторых из выступлений сделан редакцией по своему усмотрению, ею даны все названия и подзаголовки. Полный текст стенограммы на сайтах Форума, АНХ иГС, ИЭП им. Гайдара.

Вестник Европы

Мир в Боге

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: