И Бог не воспрещает того: художественное осмысление образа Бога в творчестве Вольфганга Борхерта

В категориях: Бог творения, творчества и красоты

Н.И.Платицына

В рассказе «Поколение без прощанья» Вольфганг Борхерт открыто заявил: «. мы поколение без бога, ибо мы поколение без привязанностей, без прошлого, без признания». Настоящее утверждение прозвучало в унисон с мыслями Вольфдитриха Шнурре, Альфреда Андерша, Вольфганга Кёппена, Арно Шмидта, в чьих произведениях о событиях Второй мировой войны образ бессильного, безучастного к страданиям человечества Бога получил особую смысловую нагрузку. Переосмысление отношения к Богу, «которого не интересуют дела земные, который начисто забыл об опустошительной войне», становится чрезвычайно важным для многих немецких писателей послевоенного времени.

В творчестве Вольфганга Борхерта этот образ составляет одну из ведущих сюжетных линий. Правда, раскрывается он всегда по-разному и занимает различное художественное пространство. В некоторых рассказах раскрытие образа Бога происходит незначительно, фрагментарно, в контексте общих размышлений писателя о судьбе своего поколения: «Мы живём без бога, без прочности, в пространстве, без обещаний, без уверенности выброшенные, выбракованные, потерянные» («Разговор над крышами»). Но есть у Борхерта рассказы, в которых образ беспомощного Бога представляет собой смысловую ось сюжета, вокруг которой разворачивается основное действие. Таковы, например, рассказы «Божий глаз», «Кегельбан», «Иисус отказывается».

Образ Бога, получающий в творчестве Борхерта разнообразное художественное воплощение, с полным основанием может быть рассмотрен как проблема сюжета. Известная сложность заключается в выборе наиболее верного подхода к интерпретации Бога в рассказах писателя. В рассказе «Божий глаз» для юного героя материальным воплощением Бога становится рыбий глаз, лежащий на тарелке. Мальчику кажутся удивительными слова матери о том, что глаз трески, варящейся в кастрюле, создан Богом и принадлежит ему. Обращаясь к мёртвому глазу, герой восклицает: «Так ты, значит, глаз нашего господа бога? <.> Ну тогда ты, наверное, можешь сказать, почему сегодня вдруг умер дедушка». До этого момента в жизни мальчика Бог присутствовал незримо, как некая духовная субстанция, существующая в ином, трансцендентном мире. Теперь прежнее восприятие изменилось: Бог получил реальное воплощение, стал ближе и доступнее. Не случайно герой обращается к «божьему глазу» с вопросами, которые не в состоянии разрешить самостоятельно: «Мы ведь можем его [дедушку Н.П.] где-нибудь встретить, верно? <.>. Ну, скажи, раз ты божий глаз, то скажи!» В при-ведённых строках, на наш взгляд, нетрудно увидеть смысловую параллель с общеизвестным стихом из Книги Иова: «Для дерева есть надежда, что оно, если и будет срублено, снова оживёт, и отрасли от него выходить не перестанут.<.> А человек, если умирает и распадается; отошёл, и где он?» (Иов.14:7-10) Отметим, что аналогичные межтекстовые схождения нередки и некоторые аллюзии на Книгу Иова у Борхерта (как, впрочем, и других писателей, затрагивающих проблему взаимоотношений Бога и человека в рассматриваемый нами период) можно обнаружить. Следует оговориться, что едва ли сам писатель апеллировал к данному источнику. Тем не менее общая тональность и смысловая насыщенность библейского и художественного текстов позволяют говорить о единстве их отдельных жизнеутверждающих позиций. Только на подобном основании представляется обоснованным сопоставление некоторых знаковых положений Книги Иова и рассказов немецкого писателя.

В рассказе «Божий глаз» в сознании юного героя происходит некое раздвоение на «до» и «после» разговора с «Богом». «До» признания в рыбьем глазе Божьего ока мальчик мог верить во всемогущество Бога, в его сострадание и способность держать ответ за принятые решения. Но глаз не способен ответить на вопрос мальчика, и, значит, «после» того, как герой в ярости отталкивает тарелку, произойдёт переосмысление отношения к Богу, его восприятия: «Я встал медленно, чтобы и богу дать время. <.> Ответа не было. Бог молчал». В Книге Иова изложен близкий к процитированным строкам стих: «Я взываю к Тебе, и Ты не внимаешь мне, стою, а Ты только смотришь на меня» (Иов. 30: 20).

В ином русле происходит переосмысление отношения человека к Богу в рассказе «Кегельбан». Двое мужчин в вырытой яме стреляют в людей, находящихся в соседнем окопе. В людей, которые говорят на непонятном языке и ничего плохого не делают. Но кто-то отдал приказ убивать невинных, кто-то изобрёл пулемёт, чтобы «побольше их перестрелять». Из сотен оторванных голов можно было бы сделать огромную гору. Когда мужчины спят, головы начинают кататься с глухим грохотом, как шары в кегельбане. Ужас от содеянного каждую ночь охватывает героев, и каждую ночь они ищут оправдание своим поступкам: «Это бог нас такими сделал», произносит один. «У бога есть оправдание. то, что его нет», отвечает другой. «Но мы, мы-то есть»8,в полушёпоте одного из мужчин слышится бесконечная горечь от сознания разорванности духовной связи, отринутости их Богом. На земле живут люди, вынужденные убивать и быть убитыми, потому что «кто-то» отдал приказ. «В городе люди стонут, и душа убиваемых вопит, и Бог не воспрещает того» (Иов. 24: 12).

В рассказе «Кегельбан» герои Борхерта вынуждены искать оправдание бесчеловечной бойне и своему участию в ней. Нарушение библейской заповеди «Не убий» должно иметь под собой достаточно веские основания. В сознании героев существует единственный аргумент в оправдание происходящего: Бога нет. По словам Е.А.Зачевского, в подобной трактовке «ясно просматриваются параллели к знаменитому высказыванию Ницше: "Бог умер!"» Правда, исследователь видит параллель с Ницше в рассказе В. Шнурре «Похороны» (1947), сюжетообразующий элемент которого похороны никому не нужного Бога, забывшего о человечестве. Полемика с Ницше, по мнению Зачевского, «лишь повод для Шнурре высказать своё отношение к миру, произвести некую переоценку духовных ценностей». Нам представляется справедливым такой подход и к творчеству Борхерта. В «Кегельбане» отношение героев к Богу обусловлено двумя факторами: естественной попыткой оправдать себя и переложить ответственность за происходящее на Бога и слабой надеждой на то, что Бога всё-таки нет. Если же Бог есть, значит, не существует оправдания убийствам, инициируемым самим человеком. У героев «Кегельбана» Бог не получает материального воплощения, как в рассказе «Божий глаз», здесь некого призвать к ответу. Разве что только «кого-то», кто отдаёт приказы.

Особенно выразителен образ Бога в рассказе «Иисус отказывается». Герой рассказа некий Иисус, вынужденный каждый день проверять свежевырытые могилы и отвечать на вопрос: «Ну как, Иисус, годится?» Каждый день он обязан ложиться в плоские ледяные ямы и подгибать колени, потому что могилы тесны. Обязан слушать скрип втискиваемых в маленькие ямы окостеневших трупов, чьи кости будут весной торчать из земли. Иисус больше не может выносить страшный алгоритм своих действий: «Я отказываюсь. <.> Мне мерзко, понимаете ли, мерзко, что всегда только я должен определять пригодность могил». Но унтер-офицеры, заставляющие Иисуса копать, не желают принять отказ. Тогда герой кладёт кирку рядом с грудой мёртвых тел, осторожно, чтобы не разбудить кого-нибудь, и медленно удаляется от них. Он осторожен в своих движениях «не из одного уважения, из страха тоже». Ведь если проснётся кто-нибудь из мертвецов, он призовёт Иисуса к ответу за случившееся с ним и его товарищами: «Предал меня Бог беззаконнику и в руки нечестивым бросил меня» (Иов 16: 11). Что сможет ответить Иисус человеку? Где-то есть Старик, который «всегда забавляется Иисусом» и заставляет его исполнять приказы. До тех пор, пока кроткий Иисус вынужден подчиняться Старику, мёртвые не дождутся ответа. Образ бессильного, беспомощного Бога в рассказе дополняется знаковой художественной деталью: разорвавшийся палец левой перчатки Иисуса подчёркивает полудетскую беспомощность героя, художественно снижает образ. Грустный взгляд Иисуса, тихий голос и нелепые движения «птицы», когда он уходит от мёртвых и унтер-офицеров, создают особую атмосферу, влияющую на восприятие этого персонажа. Бог в рассказе персонифицирован, облечён в материальную физиологическую оболочку, но образ Иисуса остаётся неоднозначным, размытым.

Кто же герой Борхерта? Обычный человек, получивший своё имя за кротость и послушание? Или именно таков в понимании автора Бог, оставивший землю? Образ Бога, не препятствующего жестоким, антигуманным приказаниям, не способного сопротивляться им, алогичен, утрирован. В таком изображении Божьей «воли» на земле просматривается чёткая авторская позиция, согласно которой Бог, допускающий чудовищную бойню, не может существовать: «Но вот, я иду вперёд и нет Его, назад и не нахожу Его; делает ли Он что на левой стороне, я не вижу; скрывается ли на правой, не усматриваю» (Иов. 23: 8-9).

В рассказе «Божий глаз» образ Бога ещё не выражен, но вопрос мальчика, обращённый к «всевидящему оку», уже намечает авторское отношение к проблеме. Бог молчит, потому что не слышит взывающего к нему. Подросток испытывает глубокое разочарование в мифическом Боге, ставшем на время осязаемым, близким. Если вопрос остаётся без ответа, значит, Бога нет?! Его нет и по мнению героев рассказа «Кегельбан», вынужденных убивать находящихся рядом солдат чужой страны. Они убивают с мыслью о том, что Бог «сделал их такими», иначе как можно объяснить свою готовность лишить жизни другого? Но человеколюбивый Бог не должен допустить кровопролития и жестокости на земле, значит, его просто не существует. Бог умер. Он умер в душе мальчика и в душах мужчин, которые просыпаются по ночам от грохота катящихся голов. Однако в рассказе «Иисус отказывается» звучит не-сколько иной мотив: Бог здесь жалок и трагичен, а в отказе Иисуса от продолжения страшного действа опробования новых могил прочитывается слабая надежда: «Но неправда, что Бог не слышит и Вседержитель не взирает на это» (Иов. 35: 13).

Полное отрешение от Бога и обвинение его во всех ужасах современной Борхерту действительности вряд ли оправданно. На наш взгляд, авторская позиция в отношении указанной проблемы может быть истолкована следующим образом: в разрушительных действиях войны, торжестве беззакония и жестокости виноваты прежде всего сами люди. По-разному моделируя свои взаимоотношения с Богом, человек не имеет морального права перекладывать всю ответственность на него. Ведь где-то рядом с ним Старик, заставляющий рыть могилы, кто-то, отдающий приказ расстреливать из ручного пулемёта. Бог умер и для этих людей, впрочем, в их душах и не могло быть места Богу. Приблизиться к постижению образа Бога в творчестве Вольфганга Борхерта значит очертить ещё один круг проблем, связанных с художественным наследием писателя. В разрешении этой проблемы не может быть категоричного вывода, поскольку Бог в рассказах писателя амбивалентен: «Ты хочешь ниспровергнуть суд Мой, обвинить Меня, чтобы оправдать себя?» (Иов. 40: 3).

Библия и национальная культура: Межвуз.сб.науч.ст. Б 595 / Перм.ун-т; Отв. ред. Н. С.Бочкарева. Пермь

 

Мир в Боге

1 комментарий

  1. Posted by Анна, at Ответить

    Спасибо, очень интересная статья!

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: