История одного предательства

В категориях: Наставь и научи


Анастасия Паламарчук

канд. истор. наук, ст. преп. истфака СПбГУ

 

В европейской культурной традиции предательство Иуды прочно заняло место самого тяжкого греха, «греха по преимуществу». Достаточно вспомнить, что в «Божественной комедии» Данте самый ужасный, девятый круг Ада — Джудекка — это круг, где помещаются предатели. В самом его центре Иуду (вместе с двумя другими великими предателями — Брутом и Кассием) терзает вмерзший в лед Люцифер:

«Шесть глаз точило слезы, истекала // Из трех пастей кровавая слюна. // Они все три терзали, как трепала, // По грешнику; так, с каждой стороны // По одному, в них трое изнывало. // Переднему не зубы так страшны, // Как ногти были, все одну и ту же // Сдирающие кожу со спины. // Тот, наверху, страдающий всех хуже, — // Промолвил вождь, — Иуда Искарьот; // Внутрь головой и пятками наруже.»

Леденящая кровь картина во-истину адского мучения. Действительно, человеческая логика — в данном случае через яркое образное мышление Данте Алигьери — требует, чтобы за страшный грех «полагалось» страшное наказание. Предательство Иуды — грех в каком- то смысле «неповторимый» и поэтому столь тяжкий: Господь жил на земле, был предан и умер лишь единожды, повторений не будет.

Люди Средневековья — и Данте в их числе — хорошо умели читать Библию (а если не умели читать — умели слушать), а еще умели делать из повествования правильные выводы. Если некто совершил дурной, позорный поступок, а потом не нашел иного выхода, кроме как повеситься — такому человеку явно не стоит подражать. В его судьбе нет ничего привлекательного. Полное фиаско плюс испорченная репутация. А чтобы ни у кого точно не возникало желания последовать примеру предателя, на страницах книг и на стенах соборов его изображали уродливым, отталкивающим и никоим образом не романтичным.

«Когда же настал день, призвал учеников Своих и избрал из них двенадцать, которых и на-именовал апостолами: Симона, которого и назвал Петром, и Андрея, брата его, Иакова и Иоанна, Филиппа и Варфоломея, Матфея и Фому, Иакова Алфеева и Симона, прозываемого Зилотом, Иуду Иаковлева и Иуду Искариота, который потом сделался предателем» (Лк. 6:13—16).

Почему Иисус призвал Иуду, почему позволил ему быть рядом с Собой, ведь Он знал, что этот ученик окажется предателем?

Надо признать, что, согласно представлениям современности, Господь вообще собрал вокруг Себя довольно странную и довольно «разношерстную» компанию. Во-первых, это Симон Петр и целая артель рыбаков с Генисаретского озера: старший брат Петра Андрей, сыновья Зеведея — Иоанн и Иаков, а также Филипп. Эти честные работяги должны были с подозрением смотреть на мытаря-коллаборациониста Матфея. Среди учеников были зелоты, прежде всего Симон, которого Лука называет «Зилот», а Матфей и Марк — «Кананит». Зелоты (от слова zelos — рвение, пыл) в Иудее времен Христа были партией «ревнителей закона», людьми действия, настоящими иудейскими патриотами.

У каждого из апостолов — как и у каждого из нас — в момент встречи с Иисусом уже был свой жизненный опыт, свой багаж радостей и разочарований, свой вполне сложившийся характер и весьма непростой темперамент. (Посмотрите только на Иоанна и Иакова: недаром Иисус называет их «сынами грома». Видимо, оба они создают вокруг себя много шума, а еще с ними ходит их заботливая мама, которая боится отпускать мальчиков одних). У каждого из них — как и у каждого из нас, когда мы приходим в Церковь — были свои собственные представления и идеи о том, «что же будет с Родиной и с нами».

Каждый связывал с Учителем свои глубоко личные надежды и ожидания. Только посмотрите, чем занимаются апостолы: он то выясняют, кто главнее, то пытаются вернуться к рыбному промыслу, то безуспешно изгоняют бесов, ну и, наконец, на привале начинают допытываться у усталого Иисуса, что же все-таки означала вот та притча, потому что при народе вообще ничего не было понятно. Они вечно задают вопросы не вовремя и отвечают невпопад.

И на этом фоне наиболее уравновешенным, здравомыслящим и «приличным» выглядит именно... Иуда Искариот.

Известно о нём не так уж много — в основном, только то, что может рассказать его имя, причём каждая из нижеследующих версий не может не вызывать сомнения. Как бы то ни было, «Искариот» можно возвести к латинскому слову sicarius «кинжальщик»), «Кинжальщики» — это одна из террористических группировок, которые существовали в I веке. Иными словами, Иуда Искариот — это Иуда Кинжальщик. Близость Иуды к палестинской «Аль Каиде» подсказывает нам один из возможных мотивов его предательства: тот, кто ожидал Мессию — политического вождя, воинственно настроенного национального лидера, вряд ли признает такового в «философе с его мирной проповедью». А не признав, посчитает его опасным «обольстителем народа» и предпочтёт любыми способами поскорее избавиться от него.

Другая версия возводит имя «Искариот» к еврейскому слову «искортиа» («фартук»). Предполагается, что Иуда, будучи казначеем, носил кожаный фартук, а в фартуке — кошелёк с общинными деньгами. Не исключено, хотя и достоверно не доказывается, что такое наименование апеллирует к первоначальной профессии Иуды (коммерсант). Но должность «казначея» в общине вряд ли была доверена ему, если бы он был нечист на руку (к тому же, в 20-х годах I века у прагматичного человека было куда больше способов заработать, чем урывать копейки из скудной милостыни, подаваемой ученикам бродячего пророка). Скорее всего, он обладал этакой «мудрой скупостью», которая вселяла уверенность, что он не потеряет ящик с деньгами, что будет следить за его содержимым, за тем, как идут деньги на еду и на благотворительность. Таким образом, вряд ли он предал Того, с кем провёл три года, терпел лишения, проповедовал, исцелял и молился просто за 30 сребреников. Сама цифра эта, кстати, по-своему интересна: евангелист Матфей вряд ли мог знать точную сумму, если только не имел источников в иудейских «спецслужбах», а потому просто взял чисто символическое число из Ветхого Завета: Зах 11:12—13.

Более того, сам ход евангельского повествования заставляет нас задуматься над более глубокими богословскими и политическими мотивами, руководствуясь которыми Иуда совершил свой страшный поступок.

Именно события в Вифании, когда Мария помазывает Христа драгоценным миром, многое проясняют в поведении Иуды. Иоанн спешит объяснить, что Иуда роптал «не потому, что заботился о нищих, но потому, что был вор» (Ин 12:6); однако этот эпизод обнаруживает нечто большее: Иуда недоволен Учителем.

Иуда связывает с Учителем, в Котором видит Мессию, Царя Израиля, чрезвычайно большие ожидания. Человек он внутренне непростой, неглупый и ответственный — недаром ему доверяют финансы общины. Можно предположить, что в его сознании сложился очень хороший и даже красивый план дальнейших действий Иисуса: «если Он действительно Мессия, то должен сделать вот так.». Иуда, без сомнения, поверил в мессианство Учителя, но в какой степени он доверял Ему? Это ведь очень трудно — признать, что Бог — это Бог, а не инструмент выполнения твоих — даже самых благородных и благих — задумок. Трудно перестать стремиться «контролировать» Бога, «проверять Его на справедливость», трудно перестать требовать и научиться отдавать. Трудно признать, что измениться должно мое сердце, а вовсе не Бог.

Итак, после трех лет ученичества Иуда, очевидно, все еще ждет реализации своей мечты: Иисус явит Свое величие и силу, изгонит римлян и установит Царствие Божие на земле. Если выдать Его властям, Он будет вынужден спасти Себя и покарать недругов. Народ будет освобожден, Иисус — прославлен.

Иуда не одинок в своих заблуждениях: некоторое время назад Симон Петр тоже желал Учителю счастья по своим собственным представлениям: «Петр начал прекословить Ему, говоря: Господи! Да не будет этого с Тобою!» (Мф 16:22). Тем не менее, Петр, со всеми его порывами и слабостями — прост и открыт. Иуда же — не простак, и призыву «будьте, как дети» следовать не хочет. Он в одиночку строит планы и конструкции относительно Бога.

В этот момент Иуду очень хочется назвать «героем нашего времени». Если Бог так пассивен и кроток, если Он бездействует, я подтолкну Его к действию. Я поставлю Его в необходимые условия. Я не хуже Его, я все могу сделать сам. Я независим, я самостоятелен, и могу манипулировать Им. Соблазн очень современный... и очень древний.

Мы можем лишь строить предположения о том, почему в сердце Иуды возникло это желание «перехватить инициативу у Бога». Нам известно о нем слишком мало. Однако в Евангелиях, помимо Иуды, есть еще по крайней мере несколько «предателей»: отрекшийся Петр (но и разбежавшиеся ученики тоже) совершает, так сказать, «преступление против верности»; других же можно назвать «предателями» постольку, поскольку они предают Иисуса на смерть. И здесь невозможно пройти мимо еще одного крайне интересного персонажа, ход мысли и поступки которого могут в чем-то помочь нам при понимании истории Иуды. Это Иосиф Каиафа, первосвященник, политик, при этом саддукей, а значит — человек, не только досконально знающий Писание, но и придерживающийся его буквалистской трактовки. Консерватор и фундаменталист в полном смысле слова. В Ин 11:50 (после воскрешения Лазаря) именно он пророчествует о смерти Христа: «Лучше нам, чтобы один человек умер за людей, нежели чтобы весь народ погиб». И далее Иоанн констатирует: «С этого дня положили убить Его».

В своем пророчестве Каиафа идет гораздо далее, нежели простые опасения «нормального» общества, вызванные словами и действиями пророка, не вписывающегося в общепринятые стандарты.

Иоанн дает четкое объяснение тому, как в словах и поступке одного человека сочетается Божий промысел: «Сие же сказал он не от себя, но будучи на тот год первосвященником» (Ин 11:51) и сугубо человеческое начало. Для политика Каиафа весьма достойный человек: он думает о судьбе своего народа, в непростой ситуации ищет путь «наименьшего зла». При этом — в отличие от зелотов — его мысль не ограничена сугубо политическим измерением.

Очевидно, что Каиафа развивает «теологический аргумент»: своему решению он видит обоснование в Писании. Подлинный хранитель иудейской традиции, не разделяющей историю «политическую» и «священную».

Каиафе — точно так же как и любому иудею, в том числе и Иуде, — были прекрасно известны истории страданий и смерти праведников за народ — прежде всего тексты из книг Даниила и Маккавейских. В этих драматических эпизодах очевидным образом воля мучеников за веру и народ абсолютно совпадала с Божиим планом предания их силам, олицетворявшим зло. Кроме того, ради праведности Завета Бог Сам не раз предавал Израиль в руки врагов, подвергая унижению и пленению (Лев 26:25, Втор 1:27): не эта ли ситуация повторялась на глазах Каиафы и Иуды сейчас, во время господства римлян? Кажется, что Каиафа — повторюсь, как саддукей и буквалист в прочтении священных текстов, — желает не просто малой кровью выйти из политически опасной ситуации, но своими действиями воссоздать модель, заданную Писанием. Как ни странно, из желания как можно точнее следовать священным образцам здесь вырастает их полная противоположность. И если Иуде, как и Каиафе, был близок подобный ход мысли, возможно, среди мотивов предательства окажется и чрезмерная уверенность в том, что Божий план известен и ясен нам до конца. И Каиафа, и Иуда, как кажется, уверены, что существует лишь единственный вариант ответа — основанный, ни больше ни меньше, на Писании, — и это мешает принимать Бога в Его свободе. Бог не должен быть неожиданным! И — не здесь ли кроется ключ к ответу на то, почему Иуда не может в конце концов принять Божие прощение?

Итак, Иуда решает предать и предает. Конец истории? Совершилось ли его осуждение в те часы, когда он договаривался с первосвященниками, или когда целовал Иисуса в Гефсимании? Чтобы получить ответ, попробуем взглянуть на остальных учеников. Не преступники ли и они? Ведь на Тайной Вечере каждого из апостолов посетили сомнения: не я ли тот предатель, о котором говорит Господь? (Мф 26:21—22) Они трусливо разбежались в момент ареста Христа, оставив с Ним беспомощных женщин и юнца Иоанна, и, если подумать, у каж-дого из них были причины презирать себя. Особенно у Петра: он внезапно понимает, что все его поступки в драме страстей были неправильными. Он громче всех обещал не предавать — и отрекся трижды; он пытался защитить Учителя мечом — а Иисус исцелил отрубленное ухо Малха (Лк 22:51); он считал себя ответственным за общину и оказался полностью не-состоятельным (Мк 16:66—72). Вина того, кого Иисус однажды уже назвал «сатаной» (Мф 16:22) не была ли сравнима с виной Иуды? Не подлежал ли и он наказанию за свое троекратное публичное отступничество?

В конце концов, для всех учеников смерть Иисуса означала крушение того, во что они верили. Отчаяние. Разочарование. Шок. Может быть, нежелание жить. Все ученики повели себя в ночь Страстей не самым благовидным образом, но лишь Иуда единственный произнес вслух: «согрешил я, предал кровь невинную» (Мф 27:4), покончил с собой, даже не дожидаясь смерти Христа.

Почему из всех апостолов только Иуда и именно Иуда ли-шил себя жизни — а значит, возможности дальнейшей встречи с воскресшим Христом? Была ли его смерть «карой Господней», справедливо постигшей предателя?

Предателя карает не Бог. Бог всегда предлагает человеку примирение, любовь и жизнь, и ждет лишь согласия.

Но из Писания Иуда знал, что предатели праведников, враги народа, подвергались в конце концов справедливой каре. Поэтому Иуда отказывает Иисусу в свободе финального примирения, руководимый знакомым всем нам страхом получить от Бога большее, нежели ожидаем.

Тайна личного свободного выбора — в том числе и выбора, сделанного против Бога, в конечном счете, всегда остается тайной Бога и человеческого сердца. Господь не раскрывает нам сложный механизм предательства, хранит тайну человеческой свободы, и тем самым дает важное обещание. Наши предательства и отступления, наша трусость, нерешительность, ложные представления о Его могуществе и милосердии, наши обиды и гнев на Бога останутся в полноте ведомыми лишь одному Ему. И хотя путь важен, гораздо важнее результат.

Недоверие, эгоизм, отсутствие любви, предательство, отчаяние могут стать концом пути: «Бросив серебряники в храме, он вышел, пошел и удавился» (Мф 27:5).

Недоверие, эгоизм, отсутствие любви, предательство, отчаяние могут быть только началом пути, на котором, правда, придется пройти через стыд, раскаяние, через муки и радости примирения.

«После того опять явился Иисус ученикам Своим при море Тивериадском. Ученик, которого любил Иисус, говорит Петру: это Господь. Симон же Петр, услышав, что это Господь, опоясался одеждою, ибо он был наг, и бросился в море. А другие ученики приплыли в лодке» (Ин 21:1, 7—8).

Если пройти по этому пути до конца, можно будет уже ничего не бояться. Можно быть наивным, простым и даже не-много смешным. Иисус на берегу. Петр прыгает в воду: столб брызг! Рыбья чешуя серебрится на солнце. Жизнь.

 

Невский богослов №7, 2011

Мир в Боге.ру

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: