Преобразование России начинать надо именно с веры, с христианства

В категориях: Политика, экономика, технология

Мир в Боге

Вадим МЕЖУЕВ (главный научный сотрудник Института философии РАН):

«На Болотную площадь вышли граждане, то есть люди, наделенные разумом, и потому при всей разности своих менталитетов способные договариваться между собой»

Философы и представители специальных наук не всегда говорят на одном языке, им порой трудно договориться между собой, особенно когда речь идет о смысле общих понятий. Они по-разному понимают, что есть культура, в чем состоит ее нынешний кризис, что такое цивилизация. Сюда бы я также отнес и такие понятия, как сознание, мышление, менталитет. С вопроса о том, что, на мой взгляд, следует понимать под менталитетом, я и хотел бы начать.

Впервые это слово я услышал в 70-х годах от нашего выдающегося историка-медиевиста Арона Яковлевича Гуревича, с которым работал тогда в одном секторе. Он писал в то время ставшую широко известной книгу «Категории средневековой культуры». Сам термин «менталитет» был заимствован им у французских историков школы «Анналов», последователем которой он, собственно, и был. И важно понять, в каком смысле этот термин был введен в широкий научный оборот французскими историками. Немцы, например, в тех же случаях предпочитают говорить не о менталитете, а о культуре, которую они отличают от цивилизации. Французы же (вслед за англичанами), для которых культура и цивилизация – не антонимы, а синонимы, пытаясь выявить особенности сознания людей на определенных этапах истории в отличие от материальных условий их существования (цивилизации), используют термин «менталитет». Короче, то, что немцы называют культурой (духовной культурой), французы называют менталитетом.

Существенно то, что данное понятие было взято на вооружение, прежде всего, историками-медиевистами, что вносит в него дополнительный оттенок. Попытка историков школы «Анналов» усмотреть отличие Средних веков от Нового времени не только в их экономическом и политическом порядке, но и в особенности сознания, мышления живших тогда людей, заставила задуматься о том, каким словом можно обозначить эту особенность. Ведь, по мнению еще просветителей ХVIII века, эпоха Средневековья – это эпоха суеверий и предрассудков, темноты и невежества, слепого фанатизма и преклонения перед церковными и прочими авторитетами. Ее никак нельзя назвать эпохой разума, которая наступит лишь с концом Средневековья. Новейшая историческая школа, представленная «Анналами», исходит из противоположного мнения: люди Средневековья тоже мыслили, обладали умом и сознанием, но только иным, чем наше, сформированное наукой. Можно назвать это мышление донаучным или лишенным научной рациональности. Его и обозначают словом «менталитет» (в отличие от научного разума). Данным словом антропологи вслед за историками стали обозначать любой вид донаучного мышления. Так, знаменитая книга Леви-Брюля «Примитивный менталитет» («Lamentaliteprimitive») была переведена у нас вначале как «Первобытное мышление».

Можно сделать следующий вывод: менталитет – это все, что есть в нашем сознании не от науки, не от рационально выработанных научных знаний и представлений, а от веры, традиционных и часто бессознательно усваиваемых стереотипов мышления, житейской мудрости, так называемого здравого смысла и прочего, то есть, короче, все, что не наука. В этом смысле менталитет противоположен разуму. Остатки того или иного менталитета, естественно, можно обнаружить в любом – даже самом разумно мыслящем – человеке, но в наше время доверие к менталитету и интерес к нему почему-то выше доверия и интереса к разуму. Отсюда и часто встречающееся чувство превосходства у антропологов над философами. Ведь антропологи изучают все, что угодно, но только не разум.

В буквальном переводе с французского слово «менталитет» означает «мышление других». Этим словом современный человек, считающий себя разумным существом, пытается обозначить мышление, имеющее характер донаучного, дотеоретического, мышления, функционирующее по логике мифа или религиозного верования. Назвать такое мышление средневековой или первобытной культурой также некорректно, ибо слово «культура» в те времена никогда не использовалось для обозначения стиля и способа мышления. Кстати, сам А.Я. Гуревич хорошо понимал всю условность названия своей книги, но признавался, что использовал слово «культура» в качестве синонима средневекового сознания (или менталитета) с целью избежать обвинения в идеализме.

Если наука – одна на всех людей, то менталитет не объединяет, а разделяет людей по разным этническим, половозрастным, социальным, религиозным, культурным и прочим группам. Я не берусь судить о том, что лежит в основе формирования той или иной ментальности, – это дело антропологов, социологов, историков, психологов. Меня, как философа, интересует совсем другое – что позволяет людям с разной ментальностью объединяться друг с другом, вступать между собой в договор, достигать согласия, образовывать разного рода союзы и сообщества, вплоть до гражданского общества. Ибо граждане любой страны – это не люди с одной и той же ментальностью, но люди, способные как-то возвыситься над своей ментальностью и даже в чем-то преодолеть ее. Но, несомненно, один тип ментальности препятствует вступлению людей в общественный договор, другой, наоборот, способствует ему. Как же формируется этот второй тип и в чем он состоит? Вот на этот вопрос я и не получил ответа в докладе.

Теперь что касается России. У меня, к сожалению, мало времени для выступления. Но я не согласен с теми, кто считает, что менталитет меняется, прежде всего, под воздействием экономических обстоятельств, например, изменения форм собственности, о чем говорил докладчик. Это всё пережитки плохо усвоенного марксизма. Отнюдь не просто экономика сделала Россию страной с постоянной враждой и столкновением разных менталитетов (в нашей терминологии это называется расколом), не способных ни в чем сойтись друг с другом. Мы ни в чем не можем примириться ни с другими странами, ни внутри собственной страны. Сегодня этот раскол предстал в облике двух митингов – на Болотной и на Поклонной, хотя за ними скрывается более глубокое размежевание.

Если идти издалека, то начинать надо именно с веры, с религии. Это не моя мысль, а Бердяева, который писал, что главный нерешенный вопрос в России – это религиозный вопрос, вопрос о Боге. Русская философия потому и была преимущественно религиозной, что именно в сфере религии искала корень всех ментальных завихрений и социальных неблагополучий в России.

Русский человек, в представлении многих русских философов, при всей набожности православной веры так и остался в чем-то язычником, не усвоив главной истины христианства – свободы воли как способа приобщения человека к Богу. Бог, с точки зрения христианского вероучения, открывается человеку в его личной свободе, а не просто в его рабской покорности и смирении. А свобода есть, прежде всего, свобода выбора между добром и злом. Для язычника граница между добром и злом проходит не внутри каждого человека, а между своими и чужими – иноверцами и иноплеменниками.

Христианский моральный выбор в пользу общечеловеческих ценностей в противоположность ценностям имперского или чисто этнического сознания не был осуществлен в России до конца. Но тем самым не была сформирована чисто этическая основа всей последующей модернизации. Мы заимствовали у Запада технологии и идеи, оставаясь верными духу языческого, а не христианского поклонения Богу, который в итоге и приводил к поклонению «живым богам». Потому и все наши заимствования оборачивались противоположным результатом. Моральный пробел в нашем религиозном самосознании, который стремились выявить и преодолеть философы Серебряного века, стал источником всей достаточно извращенной логики нашего исторического пути.

Когда я делал доклад о «русской идее» (он, как и состоявшаяся после его представления дискуссия, опубликованы в нашей книге), большинство, как мне показалось, сочли эту тему малоинтересной. Но ведь именно в результате христианизации этического вектора языческого сознания (менталитета) началось движение к Новому времени. На необходимость этого вектора и для России и пыталась указать «русская идея» при своем зарождении. Правда, впоследствии она обрела сугубо националистический (и в этом смысле опять же антихристианский) оттенок, став причиной появления «нового варварства», о чем много писал Алексей Кара-Мурза. Сам факт существования в нашей истории не преодоленного до конца варварства есть прямое следствие сохраняющихся в нашем менталитете рецидивов язычества, «примитивного мышления» с его неспособностью мыслить в категориях не вида, а рода – человеческого рода.

Без этики христианства не было бы и перехода к эпохе разума – к эпохе науки и права. Как бы ни понимать разум, он есть способность человека мыслить не в соответствии с особенностями своего вида, а в соответствии с общечеловеческими (всеобщими) нормами и ценностями, едиными и обязательными для всех людей. Такая способность и позволяет им вступать в общественный договор, становится гражданами. Восприимчивость к рациональным доводам и аргументам – вот что отличает разум от любого менталитета. Тот, кто признает закон всемирного тяготения, уже никогда не будет мыслить нашу планету в качестве центра всего мироздания. Равно и человек с развитым правосознанием никогда не будет делить людей на рабов и господ, наших и не наших.

А теперь коротко о прошедших митингах. Я не понимаю, когда говорят, что на Болотную вышел средний класс. На Болотную вышли граждане, то есть люди, наделенные не просто менталитетом, но и разумом, и потому при всей разности своих менталитетов способные договариваться между собой. Это люди уже современной культуры, весьма отличной от средневекового и полуфеодального менталитета. А вот на Поклонную вышли всего лишь подданные, так и не преодолевшие барьер, отделяющий групповой (стадный) менталитет от разума, от свободного в своем выборе и независимого в своем суждении мышления.

Болотная и Поклонная – это как бы две разные культуры, одна из которых вполне современна, а другая во многом еще архаична, являя собой даже не культуру, а именно менталитет. Я бы даже сказал, что это противостояние культуры и менталитета, или, если угодно, цивилизации и варварства. Никто не убедит меня в том, что «вожди» и «герои» Поклонной – люди современной культуры. От них за версту разит средневековьем.

Люди, собравшиеся на Поклонной, создавали впечатление безликой и однородной массы, ведомой какой-то внешней силой. Массы, как бы лишенной собственной воли. А на Болотную пришли люди с разными идеологическими убеждениями и политическими предпочтениями, но согласившиеся с правом каждого быть самостоятельной единицей, имеющей свой голос и свое личное мнение. Защита этого права и собрала их вместе. Откуда взялись эти люди? Нельзя все-таки забывать, что уже двадцать лет мы свободно читаем книги, ездим за границу, пользуемся Интернетом, как-то связаны с внешним миром. Менталитет менталитетом, но доводы разума, распространяемые всеми возможными на сегодняшний день средствами информации, сильнее любого менталитета. Именно они превращают просто подданных в граждан.

Чем все это может закончиться? Мой прогноз на ближайшее будущее не очень оптимистичен. Разум когда-нибудь, конечно, разгонит тьму, но вот какой ценой? И как это произойдет? Я хотел бы для начала реабилитировать слово «революция», которое у нас почему-то все боятся. Не все революции кровавые, и есть перемены, которые не назовешь иначе, как революционными. К сожалению, то, что называют буржуазно-демократической революцией, в России так и не закончилось. А ведь иного, помимо революционного, пути перехода к демократии от традиционных недемократических режимов история не знает. Такие революции могут закончиться и поражением, реакцией, реставрацией старых порядков, но тогда они вспыхивают вновь, пока не приведут к полной победе демократии. Только тогда наступает конец всем революциям.

http://www.liberal.ru/articles/5658

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: