Идеи Реформации и Русская революция

В категориях: Политика, экономика, технология

В.Д. Жукоцкий

 

    Русская революция в зеркале символизма. Вся история культуры есть история реформационного сбрасывания отягощенных пылью веков культурных форм во имя создания новых, или столь же реформационного по сути наполнения старых культурных форм новым содержанием. Однако новизна никогда не была самоцелью художественного, философского, и тем более религиозного развития. Она возникала лишь в условиях жесткой необходимости, продиктованной логикой развития личности, внутренних степеней свободы, или того, что Андрей Белый назвал "душой самосознающей". В нашей литературе до сих пор остается недооцененной реформационная логика русского символизма вообще и антропософского символизма Андрея Белого, в частности. По сути, все, что делалось в русском символизме, подчинялось неумолимой логике врастания в русскую Реформацию, хотя в содержательном плане это емкое культурное явление включало в себя разноречивые интенции гуманизма, реформации и даже контрреформации.

   Для Андрея Белого культура предстает как процесс роста самосознающего "Я", олицетворяющего всеобщность живого сознания во мне. Оно принципиально отлично от нашего биологического "я". Если З. Фрейд предпочел придать этой "культуре во мне" статус "супер - эго" или "Сверх - Я", начала контролирующего и карающего, и даже закрепощающего наше сознательное "я" и бессознательное "оно", что приводит, по его теории, к разного рода психическим заболеваниям, то русский символист обожествляет это "Сверх - Я" или просто "Я", называя его "окрепшим "Я", которое в нас рождается, когда мы вторично родимся". Более того, он называет его младенцем, "вторым широким "Я", которое одинаково объемлет и коллективы и "я" индивидуальное".

   А. Белый усматривает глубокий смысл в том, что христиане празднуют Рождество в момент зимнего солнцестояния, когда день становится самым коротким и наше физическое "я" сжимается, минимизируется и даже отказывается от собственности во имя рождения главного во мне - младенца Христа, символизирующего мое (оно же и наше) второе или большое "Я".

   Данный текст представляет собой стенограмму доклада А. Белого 24 января 1920 г. во Дворце Искусств в Москве. Только в контексте этой революционной эпохи можно понять глубокий реформационный смысл заключительных слов доклада:

   "И вот именно мы можем быть (т.е. можем состояться в качестве реформаторов - В.Ж.), стоящие сейчас на рубеже нового культурного периода, тогда когда старое лежит в развалинах, когда мы переживаем наш декабрь, когда мы находимся как раз посередине нашего зимнего странствования, именно в этот момент мы должны прислушаться к каким-то внутренне восставшим в нас возможностям, чтобы понять, что самое это зимнее странствование есть лишь обряд, потому что древние мистерии начинались с обряда ужаса, когда движимый посвящением в истину должен был пережить ужасы, когда храм казался ему с опрокинутым алтарем и ветры гуляли в нем. Только тот, кто мог пережить ту превратность, этот холод и голод, и найти в этой превратности молодую мощь нового утра, тот может перейти к принятию этой внутренней рожденности и от принятия этого внутреннего рождества перейти к следующему обряду мистерии, который назывался обрядом чаяния". (Курсив мой - В.Ж.).

   Так рождалась, благословлялась на жизнь и подвиг новая эпоха Советской культуры, чаемая нового мира и новой жизни. Для ее успеха нужно было одно - принять и понять ужас перехода в новое измерение, эту превратность, этот холод и голод гражданской религиозной войны, фактического реформационного движения, вступившего в фазу мистериального самовозбуждения. И если все это было принято тем поколением людей, если оно не могло не принять этой новой реальности культуры и общества, то, спрашивается, что нам сегодня мешает сделать это уже чисто теоретически? Ведь все, что от нас требуется, так это проследить логику неотвратимости совершающегося события-поступка прошлого поколения. Мы должны прислушаться к каким-то внутренне восставшим в нас возможностям - настаивает русский символист.

   Восторги и ужасы русской революции пробуждали в людях ощущение грандиозности совершающегося события, религиозно-реформационное чувство внутренней свободы, Сошествия Распятого и Прикованного к иконостасу в мир, в этот бескрайний горизонт культуры и политики, в людское марево, охваченное религиозным энтузиазмом строительства нового, никогда не бывшего ранее мира. Сама большевистская установка на бытие "человека вне собственности" была, по существу, возбуждающей аскетически-религиозный энтузиазм. Это своего рода архетип массового религиозного движения. Реформация несет в себе бунт в отношении форм и способов функционирования собственности, самих основ человеческого бытия. Рождение духа, нашего второго широкого "Я", требует освобождения от собственности, требует неприкаянности. Человек приходит в этот мир голым, и покидает его, "все оставляя людям". Коммунистические стражи стоят на входе и на выходе из этого мира. Они лишь по-разному облачаются. Не трудно увидеть за кожанкой большевистского комиссара истого реформатора, когда-то с успехом примерявшего и изрядно износившего Лютеровский камзол.

   Культурные эпохи реформационного обновления основ веры проделывают в историческом масштабе то же, что совершается в обрядах омовения, рождения внутреннего источника Света. Эта универсалия присутствует во всех религиях и культурах народов мира. Например, в Японии празднование 22-го декабря представляло символ Солнца в образе младенца. "Этот образ солнечного младенца или внутреннего и есть образ того второго "Я", которое нам становится ясным только тогда, когда мы научаемся жить в расширенной сфере сознания, вне собственничества. Потому что держаться за свою коротенькую, ограниченную духовную жизнь, это значит во имя одной из фигур, вписанных в это великолепие, просмотреть все другое". (Курсив мой - В.Ж.)

   Наша нынешняя, пока чисто либеральная контрреформация явно несет в себе угрозу просмотреть все это историческое великолепие Советской эпохи, с этой ее радикальной установкой духовного возвышения над всем сущим через актуализацию бытия человека вне собственничества. Поймут ли это наши либералы? Именно к ним (и к себе - бывшему) обращает свой пафос человека, принявшего и усвоившего законы Реформации, русский символист: "И только вынося сосуд нашей души из ограды нашей замкнутости, из нашей собственности, оставаясь посредине полночи, мы можем опять видеть блеск, и этот блеск будет блеском звезды. Наше (растущее) "Я" открывается как блеск (сверхмощной) звезды, до которой мы еще не достигли". Пройдет время, и наше расширенное "Я" предстанет в образе сияющего Солнца, в лучах которого звезды ограниченной индивидуальности и обособленности меркнут, уступая место пиршеству Всеединства.

   Все наши творческие индивидуальности, исполненные возрожденческого духа, сияют отдельными звездами на великолепном небосклоне культуры, пока Солнце скрылось за горизонтом и мир погружен во мрак. Но час нашего возрожденческого торжества (время культуры Серебряного века) есть одновременно час рождения растущего на глазах Солнца, явленного в образе младенца. Именно он своим сиянием уравнивает всех. За чисто субъективным открытием расширенного "Я", этого подлинного Откровения, этого "Христа во мне", у А. Белого без труда угадывается и общий план рождения новой религии и новой культуры, ставших русской Реформацией 20 века. Его переполняет смешанное чувство, где ужас и святость - в одном.

   В этой образной картине превращения ночи в день, индивидуальности во всеобщность, ренессансной индивидуальной замкнутости в общественное служение, без труда просматривается возрожденческая дихотомия перехода в реформационный процесс: от множественности точек зрения к единству, от свободы воли, как ее понимал Эразм, к рабству воли, как ее понимал Лютер.

Этот ставший классическим спор двух титанических фигур одного поколения, соединивших в один узел драму двух эпох - Ренессанса и Реформации, обнаружил удивительное свойство воспроизводиться во множестве других стран, эпох и поколений. Например, в знаменитом споре А.А. Богданова, убежденного во множественном характере марксистской истины, и В.И. Ленина, убежденного в единственности правильного пути, на деле в очередной раз сошлись в непримиримом столкновении Эразм и Лютер. Поражает даже стилистическое сходство и демонстрация железной воли и непримиримости к врагам в текстах Ленина и Лютера. Они как будто вылиты из одного куска стали.

   Это безусловное право и обязанность воли, пребывающей между свободой формы и рабством содержания, на утверждение единственно правильного решения есть архетипическое свойство реформационного мышления. Не случайно Лютер заключал свое полемическое сочинение такими словами: "… ты пишешь, будто бы ничего не утверждаешь, а только сопоставил разные мнения. Так не пишет тот, кто вполне постиг дело и верно его понимает. Вот я в этой книге не сопоставлял мнения, а утверждал и утверждаю и не хочу, чтобы кто-нибудь принимал решение, но советую всем покориться". Эти слова могли бы стать эпиграфом к полному собранию сочинений Ленина, поскольку выражают саму суть его исторической миссии.

   Символична даже симметрия двух великих дат в истории человечества: 1517 и 1917. Начало европейской и русской реформации разделяют четыре столетия. Именно разность эпох предопределила и разность идеологического наполнения реформационных мехов. После великой эпохи Просвещения русская реформация могла быть только воинственно атеистической, но предметом реформации оставался все тот же патриархальный уклад догматического вероисповедания и образа жизни.

   Воззвание А. Белого 1920 года к расширенному "Я", общему для всех, и потому диктующему одну волю, воспроизводит алгоритм реформационного мышления, лютеровскую формулу "Бог во мне". Эту формулу можно наполнять разным содержанием, но сама по себе она обнаруживает универсалию, без которой уже не может обойтись современное сознание. Именно на первых этапах реформационных движений, в условиях гражданской войны, она обретает форму предельной воинственности, столь знакомую нам по ленинской формуле "революционной целесообразности".

   Если старое патриархальное христианство разводило по углам малое, ничтожное человеческое "я" и абсолютную, божественную волю, а между ними помещало посредника-попа, "ловца человеческих душ", то новое христианское сознание, исполненное реформационного порыва, устраняло всяких посредников, причем не только внешних, но и в своих собственных структурах. Для протестанта, осознавшего себя истинным христианином, его воля не существует отдельно от воли Творца, она и есть Его воля. "Праведник больше не имеет собственного желания, его воля растворилась в божественной воле; но как только он почувствовал это, он уже свободен в действиях, его не стесняют никакие пределы - ни законы, ни запреты, он творит все, что только захочет, потому что он хочет только того, чего хочет Бог".

   В наше облибералившееся время стало модно забывать историю и явленный здесь классический тип реформатора-революционера списывать исключительно по ведомству большевизма, как нарицательного политического противника. Но этот тип родился задолго до русской революции, он сделал историю Европы Нового времени, ибо эту историю уже невозможно представить без французских гугенотов (первого поколения), нидерландских "gueux", английских пуритан, без Кромвеля, Вильгельма Оранского или Вильгельма III, без целой череды самых кровавых буржуазных революций и религиозных войн.

И только России наш румяный либерал отказывает в праве народу на свою Реформацию.

 

В.Д. Жукоцкий, РЕФОРМАЦИЯ КАК УНИВЕРСАЛИЯ КУЛЬТУРЫ: ПЕРЕКЛИЧКА ЭПОХ И ПОКОЛЕНИЙ

Мир в Боге.ру

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: