Право и мораль — константы Божьего закона

В категориях: События и вести


Папаян Р. А.

 

В сегодняшних представлениях о соотношении морали и права можно видеть изрядную неопределенность. В ряде работ крупнейших правоведов видна попытка не то что резкого разграничения этих сфер человеческого бытия (они, конечно, различны), но, к сожалению, и отрицания обязательной моральной обусловленности права. Так, С. С. Алексеев пишет: "Бытующий взгляд о некоем превосходстве морали, о якобы присущем ей первенстве в отношении права не имеет сколько-нибудь серьезных оснований". Здесь же высказывается мысль о недопустимости признания верховенства морали над правом, и тревога за возможное такое признание объясняется имевшими место в истории оправданиями насилия "моралью" (инквизиция, крестовые походы, революции и проч.).

Но самым блестящим опровержением подобного подхода является один из примеров подобной "эксплуатации" моральных категорий, приведенный автором в подтверждение своего тезиса: "Сама идеология "социалистического права" в немалой степени опиралась на этические критерии "морали трудового народа", "коммунистической нравственности". Отметим сразу: соединение несочетаемых понятий не может быть инструментом научного анализа, это всего лишь метафора. При правильном подходе к понятию "мораль" она не может быть "коммунистической" или какой угодно, она просто — мораль. Когда к ней добавляется какой бы то ни было эпитет, она перерастает в свой антипод. Так что приведенная цитата на самом деле подтверждает, что "социалистическое право" — не право, а антипод права потому, что его опора — не мораль, а антипод морали. В данном случае мы имеем дело не с моралью и правом, а с совершенно очевидной подменой этих понятий. И в этом плане приходится соглашаться, что "действительное противоречие и несовместимость существуют не между правом и нравственностью, а между различными состояниями как правового, так и нравственного сознания". Подобное мнение как раз и возникает из установки на то, что мораль квалифицируется то буржуазной, то коммунистической, то аристократической, то плебейской, и фактически тем самым становится величиной переменной. А переменные величины, конечно, не могут стать критерием чего-либо.

Но в том-то и все дело, что мораль, поскольку придумана не человеком, весьма непостоянным в своих поисках, блужданиях и заблуждениях, а дана ему Богом, Истиной, она является величиной константной. "Максимальная императивность морали", которую С. С. Алексеев отмечает как аргумент ее агрессивности и склонности к насилию , на самом деле является аргументом ее константности. А критерием чего бы то ни было, в том числе определения правового закона, могут быть лишь константные координаты. Человек ничего константного еще не придумал. Константность и неизменность морали обеспечена тем, что дана она Богом: и конституции, и законы менять можно, а Библию — нельзя. Бесспорно, это соотносимо с мыслью о константности добра, которую можно встретить у ряда мыслителей древности, в том числе у Сенеки: "У добрых нравов, помимо прочего, то преимущество, что они довольны собой и не меняются. Непостоянно злонравие: оно меняется часто, но к лучшему — никогда" . Добром, утвержденным как Богоданная константа, являются моральные ценности, в которых заложены вовсе не абстракции, а определенная конкретность: естественные и неотъемлемые права человека. Правовая состоятельность закона — не в декларациях, а в том, в какой степени его нормы учитывают человеческое достоинство членов данного социума, и значит, в какой степени они способны уберечь моральные императивы божественных установлений.

С сожалением приходится констатировать, что современное правоведение порою предпочитает не осложнять себе жизнь и не ограничивать свободу своих теоретических изысканий какими-то еще библейскими постулатами. В одной из работ, вместе с указанием таких источников прав, как правовой обычай, судебный прецедент, нормативно-правовой акт, нормативный договор, общие принципы права, правосознание, указан еще один источник: религиозные тексты. Настораживает то, что аккуратно разбираются все перечисленные источники, и лишь о последнем из них — "религиозном", — хотя бы в плане его роли в истории европейского права, не говорится ни слова, а только констатируется: "Особенно заметно значение доктрины, а также религиозных догм в мусульманском праве, основанном на принципе авторитета религиозных догм и религиозных деятелей. [...] Для мусульманского и индуистского права характерно переплетение с религией" . Что дает подобная, по сути тавтологическая, констатация, остается вопросом совершенно открытым.

Но самое главное вот в чем: в общем контексте атеистических ориентации постсоциалистической Восточной Европы и антитеологических настроений Запада это воспринимается скорее как отрицательная оценка обращения права к "религиозным текстам" вообще. А еще важнее то, что вследствие подобного отношения, как можно видеть в цитируемой выше работе, при существовании мусульманского видения права, создается впечатление полного отсутствия того, что можно было бы назвать христианским видением, отсутствует христианское осмысление основных, неотъемлемых прав человека. Подобное пренебрежение приводит в ряде работ к тому, что и человеческое достоинство, и мораль становятся величинами переменными. Это и порождает мысль о невозможности нахождения критериев для определения степени правового характера закона, а следовательно — и для разграничения понятий "верховенство права" и "верховенство закона".

Между тем в современной теории права наблюдается противостояние двух ориентации. Одна из них настаивает на разграничении категорий права и закона: "В условиях стабильного правового общества право в полной мере материализуется в законах. В этом случае понятия "верховенство права" и "верховенство закона" можно в принципе рассматривать как аналоги. В переходном обществе такое отождествление ошибочно и опасно" . Другая утверждает, что "в теоретическом плане разделение понятий права и закона невозможно" и что "право и закон образуют тождество" . Эта мысль сопровождена весьма любопытной по своей странности аргументацией, сводящейся к следующему: "В нашем языке слово "право" генетически — исконно русское, народное, обозначающее вначале правду, праведность, истину, справедливость, правдивость, правоту. Термин "закон" скорее всего внедрился в русский язык вместе с христианской религией". Допустим, что это действительно так, допустим, что и в европейских языках к обозначению права словами "the right", "das Recht", "de la droit" христианство добавило еще и слово для обозначения закона: "the law", "das Gesetz", "le loi". Вовсе не пытаясь выяснить, насколько исторически это верно, но даже допустив, что так оно и было, приходится констатировать, что христианством и введено подобное разграничение в европейское право — что мы и пытались показать.

В качестве еще одного подтверждения христианского происхождения права в рассматриваемом нами значении, добавим: в семантическом ряду значений слова "право" ученый упустил самое главное — антоним "левого", обозначение правой стороны (то же значение видим и в англосаксонских и в романских языках — "right", "recht", "a droit"), которое следовало бы сравнить со словом одесную , означающую то же самое — сторону десницы, правой руки, правую сторону: "Отныне Сын Человеческий воссядет одесную силы Божией" (Лука 22. 69); "Тогда скажет Царь тем, которые по правую сторону Его: приидите, благословенные Отца Моего, наследуйте Царство, уготованное вам от создания мира" (Матф. 25. 34). Таким образом, обозначение сторон обретает значение противостояния двух антагонистических начал.

Подобная семантика была уже в индоевропейской традиции соотнесенности оппозиции "левый—правый" с оппозицией благоприятного—неблагоприятному, праведного—неправедному, хорошего—дурному . Традиция эта во многом сохраняется по сей день: мы и сегодня в определенном смысле соотносим слово "левое" со всем неправедным, несправедливым и недобрым — в таких фразеологических оборотах, как "левый заработок", "пойти налево", "встать с левой ноги". Любопытно, что то же значение проникло и в современную политическую фразеологию. Многие полагают, что политические термины "левый" и "правый" используются условно — лишь для обозначения противоположности двух группировок мировых политических сил. Для нас же вполне однозначно, что подобная фразеология подсознательно (а может и не очень) опирается на вышеозначенное библейское осмысление, следовательно, включает и основную характеристику этих сил. Как раз те из них, которые склонны отрицать или решительно деформировать право (правое и праведное), и называют себя левыми .

Все это еще раз призвано подтвердить, что право (праведность, справедливость) — незыблемая основа закона, и такое понимание восходит к христианскому противопоставлению правого и левого. В римском праве дохристианского периода понятия "закон", "институция , право отождествляются, и лишь после принятия христианства, уже в Дигестах Юстиниана (VI в.), обнаруживается четкое разделение закона и права, причем право определяется как "наука о добром и справедливом" . Отрицание права как основы закона, таким образом, равносильно отрицанию ориентации закона на добро и справедливость.

Для признания верховенства права над законом достаточно попросту согласиться с очевидным: что право — явление, зафиксированное на небе, а закон — на бумаге, и без согласования с тем, что на небе, он в лучшем случае так и будет оставаться на бумаге, в худшем — может обрести разрушительную силу (добавим, что "лучший случай" не менее разрушителен). 

 

Папаян Р. А. Христианские корни современного права.

Мир в Боге.ру

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: