Россия как странствующая православная империя

В категориях: Политика, экономика, технология

Человек верно избирает и успешно преследует цели, если при этом он непрерывно беседует с Богом

Александр Иванович Неклесса - председатель комиссии по социокультурным проблемам глобализации.

 

Есть такой образ, запечатленный в архетипе вечного Рима (Roma Aeterna), – цивилизация-ойкумена. Или странствующая империя, преодолевающая конфессиональные, этнические и географические пределы. Символизм блуждающего по планете Вечного Города – отражение тяги людей и сообществ, придерживающихся различных взглядов, к цивилизованному обустройству земной жизни. Слабо различимый в сумраке европейской истории гамбит сюжета запечатлен, возможно, в «Илиаде» и «Одиссее»; эндшпиль – в моделях Глобального Града.

На краю Ойкумены

Эта претензия на всемирное обустройство, унаследованная российским Третьим Римом от Рима Первого и Второго, оказалась необычайно близка народу-первопроходцу. И не покидала с тех пор его мятущуюся душу.

В сущности, на планете состязались две ветви цивилизации. С одной стороны – европейская цивилизация, которая, помимо англосаксонской империи, «где не заходило солнце», произвела на свет собственную версию вселенского мира: эпоху Нового времени (modernity) и энергичное сообщество «объединенных государств» («штатов»), выстроивших фундамент и само здание глобализации. И с другой – не столь внятные, синкопированные, однако не менее дерзновенные, футуристичные эскизы Руси-России, которая проводила свою географическую, цивилизаторскую разведку боем, очерчивая, «закупоривая» обретаемые пространства, преодолевая в себе самой сгущавшуюся земную дикость, тьму, и одновременно грезила надмирными миражами, продуцируя ферменты трансграничной, планетарной, универсальной экспансии (вспомним композицию герба скрывшейся в водах истории России-СССР).

Перемещались народы, объединялись многообразные окраины, у-краины, лимитрофы, пределы: запорожские и кубанские земли, донские и терские станицы... Это дух и быт переселенцев и поселенцев Урала и Поморья, энтузиастов Беловодья, Алтая и соратников Ермака, яицких, амурских, дальневосточных первопроходцев. И еще – ушедшие от мира, скрывшиеся в неизведанных, «кромешных», «опрокинутых» землях монахи и старообрядцы. Все они по-своему укрупняли, творили очертания страны.

Свойством российского бытия, равно как национальной ментальности, являлось парадоксальное смешение центробежной (географической, героической) и центростремительной (административной, закабаляющей) энергий, что приводило к внезапным кризисам и прорывам – сродни кесареву сечению либо преждевременным родам. Такой контрапункт отнимал силы от обустройства охваченных тонким покровом территорий. Раз за разом диссонанс проявлялся в коллизиях между незавершенной, несовершенной властной оболочкой (государством) и разноязычным сообществом (населением), пребывающим в противоречивых цивилизационных состояниях, склонным к иноверию, двоеверию, что разделяло народ на разнящиеся, порой открыто конфликтующие сегменты.

Огрехи вынужденно проступали в скорописи социального текста. Но, в отличие от расширения состава и обустройства гражданского общества в ходе европейских городских революций, сословное неравенство не сглаживалось в русском историческом потоке. Напротив, диспропорции прорывали цивилизационную пелену, доводя в какой-то момент положение значительной части населения буквально до рабского состояния, до легальной торговли соплеменниками и единоверцами.

Россия – архипелаг разнообразных форм заселения безбрежного сухопутного океана Северной Евразии. Пространство земного бытия, расчерченное линиями старых торговых путей и новых интерцивилизационных трактов, мыслительных устремлений, военных предприятий и социальных проектов; отягощенное склонностью его обитателей к произволу, буйной пристрастности, отвращению от планомерного освоения повседневности, уходу то в подвиги, то в грезы – и в запредельную жестокость, сменявшуюся безудержным великодушием… Людей, обладающих всеми присущими данному способу бытия заблуждениями, провалами, сантиментами.

Ситуация осложнялась дополнительными разделениями. Инициатива просвещенного общества – лишенного прочных оснований в специфической материальной культуре, где отсутствует полноценная городская среда, необходимая для развития личности, и затруднена самоорганизация, – с какого-то момента расходится как с народной культурой, так и со скрепами государственного устройства, рождая феномен «лишних людей». А затем становится все более критичной, конфликтогенной, оппозиционной к формам бытия тучного Левиафана.

Но тотальность российской власти («до всего ей есть дело») – не только пресловутые обручи, сдерживавшие центробежные энергии территориального гиганта. В своей патерналистской ипостаси это своеобразный субститут гражданского общества в его домостроительном аспекте. Не только политическая/экономическая реальность, но перспективы и содержание культурной политики привычно формируются здесь не обществом, а государством. Из-за подобного своеобразия гуманизация среды и гражданский прогресс остаются главной социокультурной задачей России, ее политическим императивом.

Альтернатива подобному сценарию – девальвация этоса, истощение пассионарности и беды архаизации.

Обаяние неведомого

Непростая ситуация сложилась с византийским наследием. В обществе до сих пор господствует стереотип именно о политическом преемстве Руси от Византии, выраженный, к примеру, в легендах о «шапке Мономаха», «двуглавом гербе» или в поздних толкованиях тезиса о Третьем Риме. Да, связь существует, равно как наследие и преемственность, только в каком смысле?

Если обратиться к документам и событиям XV–XVI веков, мы увидим: дело обстояло подчас едва ли не противоположным по отношению к поздним прочтениям образом. И формула Третьего Рима изначально осознавалась скорее как опровержение падшей Византии, отрясание ее праха, нежели как ощущение кровного родства и наследования... Однако византийское православное апофатическое богословие (богословие, делающего акцент на том, что Бога нельзя познать в человеческих категориях. ...), познание мира удивительных энергий, постигаемых и пестуемых в основном в исихастском кругу, а на русских просторах – нестяжателями, заволжскими старцами, каким-то образом было все же унаследовано Россией. И унаследовано во многом в сфере практики, а не богословия. Богословие как таковое в России, пожалуй, и не сложилось, а вот практика, «практическое богословие» – сложились.

Обозначившееся вскоре после падения Второго Рима Русское царство, обретя со временем собственный формат имперской государственности, аккумулировав претензии на реконструкцию вселенского миропорядка и нащупав стержень оригинального замысла («идеологии»), напоминало в тот период сжатую пружину. В течение короткого исторического срока энергия преобразований сказалась не только на размерности и статусе страны, но также на самосознании народа. Эта энергетика ввела в мировой текст деятельного персонажа, который вплоть до последнего времени не покидал историческую сцену.

Апофатичность, прочитанная и воспринятая как особый культурный импульс, произвела ряд отличных от первоисточника и от западноевропейских версий христианской культуры производных. Созвучных, однако, психологическому складу как раз русских очарованных странников-первопроходцев, купцов и монахов, разбойников и воевод, обитавших – вспомним об этом обстоятельстве – на краю лишь частично познанной земли-ойкумены. Христианство в апофатическом прочтении придало горний смысл этому земному продвижению, драматичному поиску запределья.

Вот, хотя бы списочно, качества подобного самоощущения и состояния: запредельность, экстремальность, безымянность, неформальность (небрежение формой), противоречивость, профессиональный дилетантизм, непредсказуемость, новаторство, неряшливость, неприхотливость, суровость, стойкость, лихость, инакость, мечтательность, максимализм, утопизм, юродство, буйность, разгильдяйство, подвижничество, продвижение, освоение, мобилизация, эсхатологичность… Даже «перестройка» в каком-то неявном виде присутствует в данном ряду, в том числе в залоге катастрофичности, – и все вместе взятое входит в некую русскую социологию развития.

Тяга к запредельности, экстремальность психеи пионеров и жителей закромешья («земли-по-ту-сторону») имеет не только внешние проявления. Она намекает именно на тип национальной идентичности: имманентное чувство трансцендентального замысла, тягу к нелинейной умственной геометрии, подсознательную трансграничную картографию, связанную с ощущением судьбы как миссии, наполненной дерзновенным содержанием. Русский закон – быть выше закона. Это проявляется и как рутина, и как доблесть, и как скотство.

Искаженное, неверное, подчас прямо извращенное, горделивое прочтение тезиса отзывалось в земной истории тяжкими, катастрофичными потрясениями. Но как Иона не смог отказаться от предъявленной миссии, так и для отречения от исторического промысла, от собственной идентичности (мечты) требуется, видимо, совершенно особое сверхусилие, не сулящее, однако же, ничего хорошего.

От самотворения к самосжиганию

Апофатическое богопознание предполагает испытания на грани предельности. Оно основано именно на перманентном обитании в подобном статусе, на решительном, но умном шаге за очерченную привычным бытием границу.

Апофатическое мировосприятие активирует неочевидные, «темные», глубинные свойства любви как высшей ценности и реальности, предполагающей в качестве земного проявления – в условиях перманентно проявляющихся несовершенств мира – жертву. И муку, связанную с протяженным во времени ее принесением, то есть кровоточивость во плоти и терпение вне общего предела. Без любви апофатическое миропознание как опознание истины вообще невозможно, опасно и даже предосудительно: подобное действие ведет в лабиринт, из которого нет выхода. Или же во ад пустыни тесного одиночества.

Апофатический подход к миростроительству есть самотворение и само-отворение (а подчас – искусительное/искупительное самосожигание). Это скорее испытание мира с целью познания истины, нежели его перестройка.

Однако апофатика – дорога, где очарованного странника подстерегает множество искажений. Это путь ошибок и катастроф. На распахнутых, бескрайних метафизических землях тонкая грань отделяет просветленье от помраченья либо извилистых путей «религиозного атеизма». Чувство едва ли не обыденной запредельности (в том числе в страдании) отражается в социальной/политической практике, в ее экстатичности, экстремальности. Порою – свирепости. Экстремальность имеет как интроспективную, так и мобилизационную составляющую, требуя в том и другом случае крайнего напряжения духа, формируя привычку к непрестанному усилию, сверх-усилию. И в то же время обладает прозаичностью, будничностью.

С утратой оснований терпение может перерождаться в тривиальную, даже тупую покорность. Героизм как воля и способность жертвенно противостоять неблагоприятному развитию событий трансформируется в специфический характер, «национальный ресурс»: способность к длительному напряжению сил, запредельную терпеливость, что часто хищнически используется властителями.

То есть особенности жертвенно-героического мировосприятия/поведения нередко проявляются как пассивность по отношению к земному устройству и как умножение форм не знающего ограничений «молитвенного разбоя». Без способности к самостоянию, перманентному укреплению личности, постоянному горению, неуступчивости по отношению к попыткам коррупции и к лукавству прагматичной конвертации наличных даров развязываются возможности деспотизма и беспредельной тирании.

Есть между тем у русской психеи даже более глубокий пласт – безудержная устремленность к идеалу. Тяга совершенно особого рода: перфекционизм, заставляющий разрушать и отчасти презирать земное устроение как несовершенные копии недостижимого перфекта.

Это особое свойство русской психеи и особенное прочтение творчества – как искусства сокрушения несовершенств.

Неклассический оператор

Мы живем в мире, степень неопределенности которого заметно возрастает. В конце ХХ века глобальный театр операций, скорость и масштаб перемен, увеличение рисков предопределили обновление методологии познания и действия, пересмотр процедур принятия/реализации решений.

Чем больше действий мы совокупно совершаем, чем больше познаем, тем обширней сфера соприкосновения с неведомым. Закономерности все чаще проявляются как статистический параметр, в технических и социальных сетях фиксируется феноменология «странных процессов». Естественно, возрастают нагрузки на интеллект, психику, физиологию. Повышается значение креативности, способности ad hoc опознавать и постигать скоропись нестандартных ситуаций, поддерживать активный интеллектуальный, творческий статус.

Homo sapiens способен принимать верные решения на основе несовершенных, противоречивых, заведомо неполных данных. Однако, мысля и действуя длительное время в соответствии с постулатами линейной логики, в рамках механистичной модели реальности, мы оцениваем возможности собственного естества в рамках культурного эталона, основа которого – обобщение, нисходящее на практике до стандарта. К тому же в мире возрастающей мощи машин силы физического человека кажутся пошатнувшимися, а возможности – ограниченными. Трансграничные же обстоятельства бытия требуют наличия либо выявляют отсутствие уникальных личных ресурсов/новых человеческих качеств, одновременно указывая на возможные альтернативы: искусственный интеллект или методологию эффективных действий в условиях неопределенности.

Человек сегодня – органичная часть управленческой механики. Исполняя ту или иную функцию, он инструментален. Все же, будучи по природе не объектами, а субъектами, причем весьма сложными, люди способны к операциям нестандартного свойства, подчас спонтанным, эффектным и продуктивным. Анализируя позитивные/негативные обстоятельства коллизий, мы не только обретаем недоступный ранее опыт, но можем делать выводы, ведущие к кардинальному изменению механизмов принятия и реализации решений.

Со времени мировых войн развитие методологии эффективного управления объектами, субъектами, событиями претерпело несколько мутаций: исследование операций, системный анализ, системная динамика, поведение высокоадаптивных самоорганизующихся систем. В настоящий момент мы, по-видимому, находимся на пороге еще более значимого транзита.

Постепенно основным объектом внимания становится не столько состояние настоящего либо будущего (отложенное целеполагание), сколько процесс как практика перемен и возможный статус бытия.

Необходимость иметь дело с динамичными, нелинейными, многофакторными ситуациями, зарождающимися на грани турбулентности и хаотизации, предопределила поиск инструментария/регламентов, соответствующих конституции сложных и сверхсложных организованностей. Развиваются технологии матричного, рефлексивного, точечного, семантического, внешнего управления, исследуются возможности использования критических зон, терминалов, хабов, аттракторов, идеалов etc. Все это ведет к переоценке роли антропологического фактора. Человек перестает быть инструментальным элементом системы – объектом, функцией, агентом, его сознание, отношения с природой и обществом претерпевают серьезную перестройку.

Выясняется, к примеру, что, как и в естественных науках, присутствие индивида в социальном космосе, его намерения нестандартным образом влияют на событийный ряд (феномен «неклассического оператора»). Субстанция бытия, ее состояния связаны с субъектом теснее, нежели представлялось; избранный идеал, смысловой образ настраивают события и, что важнее, определяют стратегический горизонт, а также своеобразный «режим благоприятствования» движению в избранном направлении. Или противодействие со стороны среды.

То есть действовать «правильно» или «неправильно», причем не только с точки зрения психологии или морали, но и с позиции, которую можно определить как «метафизическая», оказывается серьезной практической, едва ли не прагматичной проблемой.

Взаимодействуя со все более высокими регистрами сложности, постигая и формулируя статус постсекулярности, мы ощущаем соприсутствие сил, законов, конструкций, которые до конца не понимаем, однако пытаемся осмыслить. И, будучи практиками, используем. Подобный подход, позволяющий осознанно действовать в ситуациях серьезной неопределенности, предполагает персонализм, конкретность, а также неотчуждаемость экспертизы/знания от субъекта и даже метафизических обстоятельств.

 

Вместе с тем, не исключено, что именно апофатическое мировидение, синергийный тип мышления могут стать основой нового поколения интеллектуальных практик и послужить трамплином для витка цивилизационной динамики.

Возникающие в этой связи предположения, пожалуй, можно изложить следующим образом: человек в обстоятельствах принятия сложных, критических решений верно избирает и успешно преследует цели, если при этом он непрерывно беседует с Богом.

ng.ru/ideas

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: