К новой культуре в области науки

В категориях: Политика, экономика, технология


Винченцо Капиелетти

 

Мы постепенно начинаем выходить из глубокого кризиса научного понимания природы: этот кризис достиг апогея в конце нынешнего столетия, но истоки его лежат гораздо раньше. Уточним: говоря о научном понимании природы, мы апеллируем к модернистской научной революции, основанной на геометрическо-механистической аксиоматике. У истоков этой драмы стоял еще Галилей, сыгравший главную роль в становлении западной цивилизации. Его Sidereus nuncius - «звездное послание» - стало знамением разрыва не только с птолемеевской, но и с коперниканской системой. Наш мир перестал быть центром вселенной, каковым была Земля для Птолемея или Солнце для Коперника - тем самым померкли и Солнце, и Луна, бывшие вместе средоточением аристотелевой космологии и ренессансной гелиософии. Но новая наука и сама утратила почву под ногами, оказавшись не в силах преодолеть рожденные ею противоречия. Сама по себе идея огромности мира и его как актуальной, так и виртуальной полицентричности была, несомненно, положительной чертой галилеевой космологии, с учетом того, что единственным мерилом и центром мироздания стал человеческий разум: центром, разумеется, метафизическим, что, без сомнения, еще соответствовало традиции, но в то же время открывало путь постклассической науке, основанной на взаимодействии аксиоматики и наблюдения. Именно в этом состояло «giornata prima», начало обсуждения, изложенного в галилеевом Diabgo sopra il due massimi sistemi del mondo, - величественный рассвет грядущей научной революции новой эры. Венецианский аристократ Джованни Франческо Корпа утверждает, что в познании мира «архитектура» всегда предшествует «фабрике»: жажда бытия в мышлении с необходимостью предваряет познание этого бытия в естестве.

Однако историки науки ценят в Галилее как раз обратное - не учение о множественности миров, но акцентировку на их единообразии, отсутствие верха и низа, центра и периферии. Таким образом, великое открытие сводится к вовсе не неизбежно из него вытекающей банальности - отказу от сущности (essense), от множества сущностей, составляющих свойства субстанционально объективного мира. Между Метафизикой, известной нам как седьмая книга Аристотеля, и его первой книгой - Позднейшая аналитика - был, действительно, пройден путь, приведший к своеобразному совершению и совершенству: определению равновесия индивидуального и всеобщего, понятий «Ti estin», «ousia» и «Kath olon». Галилей, определяя в П saggiatore природу сущностей, показал, что физика Аристотеля теперь преодолена и обращена в прошлое, а не в будущее, и в некотором смысле возможен возврат к эпистемологии натурализма, того самого, от которого, неудовлетворенный категорией «nous» у Анаксагора, Сократ предпринял свое «второе плавание», «deuteros pious», в направлении рационального познания идей.

Отвлечемся от красивой сказки о приговоре Сократа к смерти, рассказанной в платоновском «Федоне». Обратимся к реальным последствиям его философии в свете сказанного выше. Индивидуум как сущность и субстанция, поставленный впереди и превыше всего, обречен на исчезновение. Говоря словами Мартина Хайдеггера, среди «великих слов, сказанных греками», - Бытие. Однако дополнения, вытекающие из ньютоновой механики и описывающие инерционное поведение движущегося тела, заменив аристотелево «to on he on», так или иначе были приняты за исток всего и вся. Индивидуумы, отделенные от материи в целом, суть евклидовы точки, перемещающиеся в пространстве и времени. Сама же материя и эти точки, движущиеся сквозь нее, описанные в галилеево-картезианской механике, стали основными категориями механистического и атомистического материализма.

Я все же думаю, что выявление этих глубинных и сокрытых истоков нынешней научной революции есть трата времени. Что остается бесспорным из наследия XVII века, так это само наличие разнообразных взглядов на мир - у Галилео Галилея, Исаака Ньютона, Уильяма Харви, Блеза Паскаля, Роберта Бойля, Марчелло Мальпиджи, Рене Декарта и Баруха Спинозы, взглядов, рожденных мужественной готовностью идти на эксперимент и перестройку собственного сознания. Но мы понимаем и разделяем разочарованный возглас «Ignorabimus» нейрофизиолога Эмиля дю Буа-Раймона, в свое время наиболее авторитетного представителя механистического материализма, произнесенный им на конгрессе немецких материалистов в Лейпциге в августе 1892 года. А через несколько лет, в июле 1880 года, в своем выступлении на сессии памяти Лейбница в Берлинской Академии наук, он же перечислил «die sieben Weltrathod», семь загадок естества, никак и никогда не могущих быть разгаданными и изъясненными в терминах механизма: соотношение материи и звука, происхождение движения, происхождение жизни, конечность природы, чувственное восприятие, разумное мышление и свобода человеческой воли. Это стало возобновлением движения к реальной и концептуальной полноте - «das Wessen», сущности или субстанции, без которой Галилей полагал обойтись.

В области биологии современная механистическая традиция никоим образом не может выразить наиболее фундаментальные концепции. В конце XVIII века физиолог и специалист по сравнительной анатомии Готфрид Рейнольд Тревиранус изобрел указанный выше неологизм. Мы должны иметь в виду, что центральными, осевыми категориями стали «структура» (Жорж Кювье) «Wachtum» (Теодор Швамм), «собственность» (Клод Бернар). Именно тогда находившийся под сильным влиянием Гете Иоханнес Мюллер создал новую научную дисциплину - психофизиологию. Оказалось, что цвета, в отличие от того, как полагал Исаак Ньютон, не зависят от световых лучей: их формирует, по утверждению гетевского Farbenlehre («Учения о цветах», 1800), человеческий глаз, точнее, его «специфические чувствительные субстанции», как их назвал Мюллер в Vergleichende Physiologic de Gesichtssinnes. To же самое касается осязания, вкуса, запаха.

В отличие от двигательных рефлексов, эти ощущения зависят от внутреннего мира человека, а не исходят извне. Как недавно, в 1992 году, заявил невролог Джеральд Морис Эдельман, описывая ощущения слепых, собственный язык Бога отсутствует. Уже в конце XIX столетия большинство психофизиологов - Мюллер, Герман Нельмгольц, Эвальд Херинг, Густав Теодор Фехнер - обращаются к «личному театру Анны О.»; именно тогда Йозеф Бренер и Зигмунд Фрейд своими Studien ueber Hysteric (1895) открыли развитие психоанализа. В области термодинамики механистические посылки заменяются законами трансформации одной физической системы в другую. Гельмгольц в своей поистине эпохальной работе Ueber die Erhaltung der Kraft (1847) открыл возможность для будущего пересмотра концепции «сохранения энергии» - по крайней мере, так можно истолковать сделанное им описание взаимодействия механистических и немеханистических научных дисциплин. Вопрос можно сформулировать так: какие из них первичны по отношению к другим?

В области химии Людвиг Больцман, создатель теории статистических агрегатов, спорит с идеей неизбежности каждого явления и события и ополчается против господствующей точки зрения о необратимости естественных феноменов. Его самого, Больцмана, безболезненное самоубийство тождественно «Ignorabimus» дю Буа-Раймона. Это знак того, что наука зашла в тупик, который следует преодолеть. В 1944 году создатель новой механики Эрвин Шредингер укажет на основной закон поведения гена в живой клетке: ген есть «духовный код» или, если угодно, носитель информации. А информация, как показал в своей Кибернетике Норберт Винер, неинерционна. У Аристотеля «tode ti» как выразительная сущность предшествует механическим процессам физического мира. В современной же теоретической науке наиболее удивительной является концепция самоорганизующихся процессов. Алан Тюринг в своих заметках о формообразовании, опубликованных в 1952 году, упоминал о самоорганизации в рамках любой физической или химической системы, способной спонтанно перейти на организованный уровень. Формообразование само по себе оказалось мудрым - сущность предшествует существующей природе и указывает на первичность Бытия по отношению к материи и движению. Также и в космологии активному обсуждению подвергалась концепция изначального единства мира при возникновении времени как явления и категории. Это последнее, говоря словами Роджера Пенроуза, есть «новая мысль императора». Но почему же все-таки единство, а не что-то иное? Науке теперь остается договорить только одно слово - «финализм». Цель, «telos», и есть связь между «мыслью императора» и единством мира.

Так или иначе, огромным достижением является уже само возвращение в науку категории Бытия в начале нового тысячелетия. И мы должны поддержать каждое положительное изменение научной аксиоматики, внедряя все их в историю, мышление, логику. Ведь вся природа находится, по слову св. апостола Павла, «en hupomene», в ожидании искупления, частью которого является ее более глубокое понимание после упадка механицизма и краха материализма.

 

Симпозиум: Христос — источник новой культуры для Европы на заре нового тысячелетия

Мир в Боге.ру

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: