Поколенческие циклы великих потрясений новейшей истории

В категориях: Политика, экономика, технология


Даниил Коцюбинский

 

На первый взгляд, между «арабской весной», Occupy Movement, российским движением «За честные выборы», реваншем левых на улицах Германии и электоральных участках Франции, а также другими разбросанными по миру акциями протеста последних месяцев - идейно общего не так уж и много. И, тем не менее, возникает ощущение, что в мире «что-то началось». Но что именно? И чем это закончится?

Для того чтобы ответить на оба эти вопроса, прежде всего, следует понять, в чем заключается универсальная причина этого всемирного и почти синхронного пробуждения революционной энергии?

Разумеется, у каждой революции, отделяющей одну эпоху от другой, - свои уникальные причины. Однако есть во всех революциях и что-то общее.

А именно то, что еще в XVIII в. до Р.Х. ярко описал древнеегипетский публицист Ипусер в рассказе о событиях Смуты, погубившей Среднее царство: «Приставленные к вратам говорят: "Пойдем и будем грабить". Изготовители сладостей, прачечники отказываются исполнять свою работу. Эмалировщики, ловцы птиц строятся в боевые ряды. Человек видит в сыне своего врага... Жители пустыни повсюду стали египтянами... Воистину: благородные в горе, простолюдины же в радости. Каждый город говорит: "Да будем бить мы сильных [имущих] среди нас". Воистину: люди стали подобны птицам, ищущим падаль...».

Ключевой элемент в этом апокалиптическом перечне - не поход бедноты на богачей, не наводнение древней культурной страны дикими варварами и даже не предательство полиции, позорно присоединяющейся к бандам эмалировщиков и птицеловов. Всё это, как нетрудно понять, лишь следствия первопричины – великого социального разлома, рожденного конфликтом поколений. «Человек видит в сыне врага своего», - вот что в одночасье рушит социально-политические системы, еще недавно казавшиеся абсолютно незыблемыми.

«Перемен требуют наши сердца!» (популярный слоган времен Перестройки – строка из песни петербургского рокера Виктора Цоя) - как только этот звонкий клич вдруг вырывается из уст всей молодежи разом, атмосфера в обществе изменяется быстро, радикально и необратимо. И происходят перемены. Не всегда жуткие и кровавые, но всегда неодолимые и коренные.

Временной цикл этих великих потрясений в новейшее время, то есть, начиная с 1918 года, когда закончилась Первая мировая война, – довольно четкий: 21-23 года. Спустя именно этот срок (в 1939-1941) разгорелась Вторая мировая война. Через 21-23 года после ее окончания (в 1945) настал черед «молодежной революции» с ее кульминацией - 1968 годом. Сознание людей во всем мире в очередной раз радикально изменилось. Еще через точно такое же отрезок времени (1989-1991) достигла апогея Перестройка, пала Берлинская стена, а затем рухнули СССР и старый биполярный мир.

И если эта хронологическая закономерность действительно работает, то следующий революционный виток истории наступает как раз в 2012 году, а на 2014 год должен прийтись его пик…

Никакой астрологии и «пифагорейской эзотерики» в этих расчетах, конечно же, нет. О цикличности истории задумывались еще античные греки.

О том, что человеческое общество развивается по кругу «земля-вода-воздух–огонь» и обратно, говорил один из самых глубоких и пессимистичных античных философов – Гераклит. «Таков круговорот государственного общежития, - писал чуть позже Полибий, - таков порядок природы, согласно которому все формы правления меняются, переходят одна в другую и снова возвращаются».

В Новое время примерно в том же духе рассуждал Джамбаттиста Вико. По его мнению, история народов представляла собой последовательное прокручивание циклов, состоящих из «божественной», «героической и «человеческой» эпох.

Со второй половины XIX века приверженцы т.н. цивилизационного подхода по сей день развивают мысль о том, что история каждой из культур проходит через одни и те же циклические фазы зарождения, расцвета и заката.

Но, пожалуй, ближе всех из классиков к описанию того типа цикличности, о котором идет речь в настоящей статье, впервые подошел Сёрен Кьеркегор. В работе «Век революции и современный век. Литературное ревю» он пишет о том, что героический «Век революции» неизбежно сменяется рефлексивно-бездейственным «Веком нивелировки».

XX век привнес в эту отмеченную философами и историками циклическую закономерность лишь два новых момента: планетарную универсальность и жесткую периодичность. Этому, конечно же, есть вполне рациональное объяснение.

Все дело в том, что идея прогресса, ставшая в XX веке универсальной «религией масс», развивается по законам, напоминающим течение болезни, известной из психиатрии как «биполярное психическое расстройство», в старой транскрипции - «маниакально-депрессивный психоз», или МДП. Для МДП, как известно, характерны острые и относительно непродолжительные эпизоды эйфорического подъема, избыточной веры в собственные силы, высокой энергетической активности - после которых наступают гораздо более длительные полосы душевного упадка, разочарования и уныния с пассивностью, безынициативностью и бездеятельностью.

Вспышки «маниакального возбуждения» у общества могут быть самим разными - реформы, война, революция (политическая, социальная, сексуальная). Но всех их объединяет стихийная и легкая вера в реальность глобального прорыва в «окончательно» справедливый миропорядок.

У периодов уныния и стагнации также есть общие черты. В XX веке общественность - в тех странах, где у нее сохранялось право голоса - всякий раз предъявляла «депрессивным» эпохам примерно одни и те же претензии. Их суть сводилась к обвинению Системы в недостаточном внимании к «маленькому человеку», в пренебрежении к его интересам и его голосу, в «тоталитарном подавлении» личности и одновременном ее отчуждении от социума. Тотальная ложь и тотальное насилие (прямое либо косвенное – через деньги) – вот что, по мнению критиков межреволюционных эпох XX столетия, лишает человека духовной свободы, превращая его в бессмысленную и фальшивую материально детерминированную социальную функцию.

Выхваченные наугад фрагменты из нескольких трактатов, написанных в «депрессивные» или «гипоманиакальные» (предреволюционные) эпохи, как нетрудно заметить, - на удивление схожи по доминирующему в них невротично-гуманистическому настрою и потому легко «перетекают» друг в друга:

«Шквал повального и беспросветного фиглярства катится по европейской Земле. Любая позиция утверждается из позерства и внутренне лжива… Массовый человек боится встать на твердый, скальный грунт предназначения; куда свойственнее ему прозябать, существовать нереально, повисая в воздухе. И никогда еще не носилось по ветру столько жизней, невесомых и беспочвенных - выдернутых из своей судьбы - и так легко увлекаемых любым, самым жалким течением... Масса говорит: "Государство - это я" - и жестоко ошибается... Кончится это плачевно"…» (Хосе Ортега-и-Гасет, 1930).

«Спектакль подчиняет себе живых людей в той же мере, в какой их уже целиком подчинила себе экономика. Спектакль есть не что иное, как экономика, развивающаяся ради себя самой»; «В то же время, всякая индивидуальная реальность начинает регламентироваться общественной, т.е. становится напрямую зависящей от общественной власти. Индивидуальная реальность отныне легко фабрикуется и управляется общественной властью…»; «Если мир перевернуть с ног на голову, истина в нём станет ложью…» (Ги Дебор , 1967).

«Сцены больше нет, нет даже той минимальной иллюзии, благодаря которой события могут приобретать признаки реальности, - нет больше ни сцены, ни духовной или политической солидарности: что нам до Чили, республики Биафра, беженцев, до терактов в Болонье или польского вопроса? Все, что происходит, аннигилируется на телевизионном экране. Мы живем в эпоху событий, которые не имеют последствий (и теорий, которые не имеют выводов). Нет больше надежды для смысла. И, без сомнения, это действительно так: смысл смертен…» (Жан Бодрийяр, 1981).

«…притворство состоит не в том, что ложь выдается за истину, а в том, что истина выдается за ложь - то есть, обман состоит в симуляции обмана…». Современные либеральные гедоники-атеисты «посвящают свою жизнь погоне за удовольствиями», «они попадают в густую сеть самоограничений («политкорректных» норм)», «они принимают не менее сложный режим правил «заботы о себе» (фитнес, здоровая пища, духовная релаксация и так далее). В наше время ничто настолько не зарегулировано, ничто настолько не подавляет человека, как обычный гедонизм…» (Славой Жижек, 1989, 2012).

Период депрессивного «концептуального брюзжания» всякий раз сменяется короткой вспышкой революционной «мании». И происходит это каждые 21-23 года – не раньше и не позже. Почему? Ответ очевиден: потому, что за это время достигает своего совершеннолетия очередное «универсальное поколение», выросшее в эпоху серой стабильности с ее извечными психологическими обременениями: «материальным рабством», «духовной пустотой», «политическим лицемерием», «информационным трэшем» etc.

Дети эпохи застоя в настроенческом плане резко отличаются от своих отцов. Отцы надломлены драматичным опытом радикальных перемен, которые произошли в пору их собственной молодости, но так и не привели к построению «справедливого мира». У выросшей в эпоху стабильности молодежи этих негативных воспоминаний и связанных с ним фобий - нет. Дети застоя не только не боятся радикальных изменений, но страстно их жаждут, поскольку к этому их невольно подталкивают сами отцы - своим фальшивым прагматизмом и натужным оптимизмом, скрывающим внутренний разлад и глубокое недовольство существующей реальностью. И в итоге, достигнув фазы совершеннолетия, поколение стагнации вдруг воспламеняется. И довольно быстро зажигает общество в целом - тем более, что за время постэйфорического застойного уныния во всех его стратах накапливается горючий запас раздражения.

«Мировые войны, революции – время от времени все это происходит. Когда момент оказывается подходящим, достаточно просто искры»[1] - данное «циклическое» наблюдение сделал идеолог и инициатор акции Occupy Wall Street 70-летнеий Калле Ласн.

На протяжении 22 лет – как раз с того времени, когда над миром пронесся предыдущий wind of change, поднятый советской Перестройкой – Калле Ласн издавал ситуационистский журнал Adbusters, радикально атакующий общество тотального консьюмеризма. И все это время на страницах журнала Ласн и его единомышленники энергично раздували огонь нового всемирного пожара, направляя его пламя против «общества тотального потребления».

Однако звездный час «сокрушителей рекламы» (advertising-busters) пробил не раньше и не позже того срока, когда подросло новое поколение скучающих социальных бунтарей – осенью 2011 года.

Хотя, казалось бы, в предшествующие годы и десятилетия проблема «потребительского тоталитаризма» была неизменно остра и актуальна. Но история ждала своего поколения - «условленные» 21-23 года. И, судя по всему, революционный подъем 2011-2012 оказался сюрпризом даже для самого Калле Ласна.

Впрочем, и это неудивительно. Особенность наступления революционной эпохи - в том, что до последнего момента как будто ничто не предвещает грядущего катаклизма. Текущая реальность скорее напоминает многократно повторившуюся и смертельно надоевшую рутину, а не эксцессное преддверие большого идеологического скачка…

Помню, как в конце 2008 года, сразу после победы Барака Обамы на президентских выборах, я опубликовал текст, в котором, опираясь на описанные выше циклические закономерности, попытался спрогнозировать дальнейшее развитие событий: «Конец первого срока Обамы (а значит, и конец всех надежд, с ним связанных) по времени как раз совпадет с теми "двадцатью с небольшим годами", которые требуются для вступления в жизнь очередного поколения молодых буревестников. А это значит, что примерно в 2012-2015 гг. мир ждет глобальное идейное потрясение и концептуальное обновление…»[2]. Этот прогноз, однако, не произвел тогда серьезного впечатления практически ни на кого из коллег, попав в разряд еще одной бездоказательной футурологической гипотезы…

Разумеется, предложенная поколенческая схема - generation schema - требует массы оговорок и уточнений. Дело в том, что в реальности разные страны участвуют в общемировом циклическом процессе неравномерно. Есть лидеры (притом каждый раз разные) - и есть ведомые. Иногда, как в велогонке, происходит смена лидера уже в процесс начавшихся перемен и даже смена исходного маршрута. И все же факт остается неизменным: каждые 21-23 года в современном мире происходит нечто такое, после чего каравелла истории накреняется и делает очередной резкий идеологический галс.

Однако на протяжении последних десятилетий в недрах этой закономерности развивается тенденция, которая ставит все грядущие революционные циклы под большой вопрос. Речь идет о давно отмеченном идеологическом тупике, в который уперлась общественная мысль, а вместе с ней и вся мировая политика – как истеблишмент, так и андеграунд.

Произошло это вскоре после того, как гуманистическая идеология «68-го года» восторжествовала в той степени, в которой ей было суждено это сделать, и наступило очередное время застоя.

На этот раз унылая стабильность выступила в концептуальном обличье постмодернизма, в основу которого лег отказ от любых попыток создания и продвижения каких бы то ни было новых «больших идей». Начиная со второй половины 70-х годов, общественная мысль в странах Запада стала концентрироваться либо на прагматической легитимации status quo, либо на деконструкции всех прошлых идеологем и скептическом отрицании настоящего - без попытки выдвижения альтернативного проекта.

И неизвестно, как бы проявило себя поколение «пост-68» в странах «золотого миллиарда», подойдя к революционному рубежу «89-91», если бы в Советском Союзе не началась горбачевская Перестройка…

 

[1]Mattathias Scwartz. The origins and future of Occupy Wall Street. - The New Yorker - November 28, 2011. http://www.newyorker.com/reporting/2011/11/28/111128fa_fact_schwartz#ixzz1xVR3jUGE

[2]Даниил Коцюбинский. Сколько Путину осталось править? Сугубо частное рассуждение о фатальности исторических сдвигов. – «Дело», - 2008. - 1 дек. http://www.idelo.ru/534/15.html.

 

Даниил Коцюбинский, Глобальный сепаратизм как преодоление «конца истории», или Что таит революция в маске?

liberal.ru

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: