Современные жанровые стилизации Нового Завета в мировой и русской литературе

В категориях: Бог творения, творчества и красоты

Татаринов А.В., доктор филологических наук

Множество произведений, своим сюжетом обращенных к евангельским событиям, созданных в самых разных языковых традициях и вряд ли поддающихся точному исчислению, напоминают в своем единстве структурную целостность относительно стабильной жанровой системы. В случае ее признания будет подтвержден литературный статус событий новозаветного канона, которые (независимо от воли того или иного писателя) возьмут на себя функции управляющей формы. Обращение к ней станет необходимой при анализе текстов, литературно трансформирующих евангельскую жизнь Иисуса. Но не менее очевидны и возражения против такого объединения.

Во-первых, тексты, которые можно назвать стилизованными апокрифами, в традиционной жанровой классификации соотносятся с вполне определенными и стабильными формами: "Елеазар" Л. Андреева и "Любимый ученик" Ю. Нагибина - рассказы, "Понтий Пилат" Р. Кайюа и "Безымянная могила" С. Эрдега - повести, "Последнее искушение" Н. Казандзакиса и "Евангелие от Сына Божия" - романы. "Иисуса Неизвестного" Д. Мережковского и "Жизнь Иисуса" Ф. Мориака уместно назвать книгами о Христе, в которых исповедание веры, экзегетика и художественное слов образуют сложное единство. А есть еще произведения ("Евангелие от Афрания" К. Еськова и "Понтий Пилат" А. Меняйлова), состоящие из научно-публицистической речи автора и художественной части - романа о приключениях тех, кто носит евангельские имена.

Во-вторых, трудно игнорировать разнообразие авторских установок, целей художественной трансформации новозаветного сюжета. "Письма Никодима" католического писателя Я. Добрачиньского - христианский роман: все повествовательные инстанции в нем подчинены религиозной задаче, сохраняющей определенность даже в условиях художественного, а не сакрально-дидактического дискурса. В "Евангелии от Иисуса" нобелевского лауреата Ж. Сарамаго католичество (духовная традиция его родины-Португалии) не имеет никаких законных прав на воспитание человека и обвиняется во всех смертных грехах, а главное - в создании страшного мифа о спасающем страдании, без которого душа человека гибнет. Постмодернистский роман Сарамаго, посвященный несчастному Иисусу, совсем не похож на роман-версию Э. Берджесса ("Человек из Назарета"), изображающего Сына Человеческого мускулистым, высоким, здоровым мужчиной, который может и жениться, и на крест пойти, и объявить Бога главным игроком в мире, где больше всего ценится удачная шутка.

В третьих, настаивая на жанровом знаке стилизованный апокриф для "Мастера и Маргариты" М. Булгакова, "Факультета ненужных вещей" В. Домбровского, "Покушения на миражи" В. Тендрякова" и "Агасфера" С. Гейма, мы обедняем сложные романы, делая часть произведения, главы-апокрифы (модель текст в тексте) всем художественным миром, выстраивающимся под одним термином. Известные страницы "Мастера" или "Покушения на миражи" мы просто обязаны назвать литературными стилизациями, но правомерно ли считать стилизацией главы, изображающие городскую жизнь страны Советов?

Стилизованные (литературные) апокрифы (художественные тексты о евангельских событиях) мы будем оценивать как сюжетно-жанровую группу, единую в своей принципиальной обращенности к религиозно-историческому (и литературному) событию, представлению которого посвящен весь Новый Завет. Не трудно заметить, что "Мастер" Булгакова и "Последнее искушение" Казандзакиса, "Иуда Искариот" Андреева и "Пилат" Лернета-Холеньи - разные произведения, не совпадающие в повествовательной организации текста, в авторском отношении к Писанию, в своих целях и задачах. Но доминантным признаком, обеспечивающим общий круг имен, событий, речей и религиозно-мифологических концепций, остается верность новозаветной истории - не в объеме духовным смыслов, не в молитвенном предстоянии, а в выборе Евангелия как управляющей формы.

Рассматривая "Варавву" Лагерквиста или Евангелие от Сына Божня" Мейлера, можно говорить об искажении канона, о кощунстве слишком свободной речи, не скрепленной христианской верой. Мы избираем другой путь и считаем, что в художественных текстах об Иисусе и его новозаветном окружении происходит становление евангельского сюжета как маргинальной для христианства, но весьма важной для словесности апокрифической истории. И очень важно, что перед читателем предстает современная история. Автор литературного апокрифа проговаривается о том, о чем многие напряженно молчат, помогает оценить те коды восприятия и прочтения священных текстов, которые выходят на передний план в тот или иной исторический момент.

Степень изученности темы. Как сюжетно-жанровая группа, трансформирующая евангельскую историю в литературное событие, стилизованные апокрифы изучались не часто. Суждение А. Зверева о том, что "история новозаветных мотивов в литературе кончающегося века (.) когда-нибудь убудет написана, слишком богатый материал" (171, 236), актуально и сейчас, и останется таковым еще долго, ведь число текстов, как и число языков, на которых они были созданы, требуют коллективного усилия заинтересованных авторов, способных быть в христианстве (иначе общение с Новым Заветом будет учено-формальным) и одновременно не быть в нем (необходима дистанция, чтобы оценить литературные апокрифы).

В русской критике и литературоведении целостные исследования, посвященные художественным текстам о евангельских событиях, нам неизвестны. В украинской науке нельзя не отметить А.Е. Нямцу. Его главный труд («Идеи и образы Нового Завета в мировой литературе». Черновцы, 1999) - единственная в советской, постсоветской и российской традициях целостная, объемная работа, посвященная художественным текстам о евангельских событиях. Отдельные главы посвящены стратегической позиции книги Э. Ренана «Жизнь Иисуса», архетипу Иуды, образам Христа и его окружения в мировой литературе.

В годы «перестройки», когда "Мастер и Маргарита" снова стал культовым романом и были прочитаны романы Ю. Домбровского ("Факультет ненужных вещей") и Ч. Айтматова ("Плаха"), стали появляться статьи о новозаветных сюжетах в литературе. С. Семенова, рассматривая указанные романы, а также "Доктор Живаго" Б. Пастернака и "Покушение на миражи" В. Тендрякова, писала в "Новом мире" об изучаемом нами феномене: "Именно в XX веке в литературе всего очевиднее проявилась тенденция неверующего, но "уважающего" сознания - как бы создать свой вариант этой мировой загадки, свой "детектив": кто Он? И притом буквально: от кого родился, при каких обстоятельствах, чем занимался, как объяснить его чудеса, какой у него был конец, кто были его ученики и существовали ли они вообще. У нас это началось, пожалуй, со знаменитой повести Л. Андреева "Иуда Искариот и другие". Но главное и основное для романных трактовок образа Христа -понимание его как морального реформатора, учителя новой нравственности, проповедью которой он надеется гармонизировать человека, свести мир с гибельных путей".

М. Новикова, рассуждая в статье "Христос, Велес - и Пилат: "Неохристианские" и "неоязыческие" мотивы в современной отечественной культуре" о тенденциях современного восприятия новозаветной истории, делает более радикальные выводы: "Кажется порой: многие писатели сегодня, работая на материале разном (кто историческом, кто современном), подвизаются в жанре едином - создают Евангелие от Пилата. (.) Под Евангелием от Пилата я разумею перевернутый взгляд на мир. Когда политические страсти, конфликты, суды, приговоры и есть дело. А всякие там "запредельные", помягче - духовные, материи - это не более чем соус: стимулятор, предохранитель - не наименование существенно, а отводимая роль. Вспомогательная или, что то же, "удержательная" (286,246).

Много сделал для популяризации проблемы "Евангелие и художественная литература" священник Александр Мень, считавший, что "евангельская тема -не просто дань моде", а закономерное порождение истории XX века, насыщенной трагическим кризисами, ознаменовавшейся разгулом ненависти, крушением утопий" (265,244). Возможно, первым в отечественной традиции А. Мень посмотрел на проблему литературных апокрифов в масштабе мировой традиции, кратко представив многие художественные тексты о Христе (263). Уже после трагической гибели священника была опубликована его статья, рассказывающая о литературной истории евангельской темы более подробно (262).

Важной вехой в деле освоения поэтики, жанровой природы и нравственной философии литературных апокрифов стал выход тематического номера журнала "Иностранная литература" (1998, № 5). Номер, названный "Библия: канон и интерпретация", знакомил с романами Ж. Сарамаго ("Евангелие от Иисуса"), Н. Мейлера ("Евангелие от Сына Божия"), с повестью С. Эрдега "Безымянная могила". Поэтический раздел составили стихи К. Иллакович, P.M. Рильке, X.JI. Борхеса, Д. Андерсона. Много интересного находил читатель в теоретической части. Д. Апдайк уже в первой фразе своего эссе представляет тот стиль, в контексте которого создан анализируемый им роман Мейлера: "Библия напоминает прежде грозного, а ныне беззубого льва, его можно ласкать и дразнить - он не выпустит когтей, потому что когти на могучих лапах давно стерты. Некогда священный текст стал забавой для ученых и поэтов'' (80,230). А. Зверев, знакомя с романами Берджесса ("Человек из Назарета"), Грейвза ("Царь Иисус"), Лагерквиста ("Варавва", "Сивилла", "Смерть Агасфера"), вспоминая тексты Мориака, Борхеса, Отеро Сильвы, называет их "Евангелием от человека" - "в своем роде жанром, привившимся в культуре очень прочно и числящим за собой столетие с лишним активного бытования. Его модификации распознаваемы по сей день, а значит, сохраняется потребность в нем, то есть сохраняется некий общественный запрос".

Самым концептуальным критиком предстал Я. Кротов в статье "Христос под пером". Даже названия глав показывают, что автор выявляет основные болевые точки рассматриваемого типа художественного повествования: "XVIII века: жонглирование перед Христом"; "XIX-XX века: евангельский реалистический роман"; "XIX-XX века: евангельский фантастический роман"; "Война двух кощунств"; "Творческий ответ на кощунство"; "Иуда: доброе зло"; "Евангельский секс: проблема целомудренного разврата".

Я. Кротов, не скрывая, что евангельский роман может быть расценен как провокация, предлагает не осуждать, а задуматься: "Религиозные чувства эти романы задеть могут легко (особенно Сарамаго), знаю по себе. Но важно понять, что эти кощунства рождены не грехом (впрочем, и не добродетелью), а жаждой истины, жаждой справедливости, и это наша, христианская вина, что мы не утолили эту жажду. Для нас кощунство - изображать Христа занимающимся сексом. Те, кто изображает подобные сцены, делает так не по злому умыслу, а потому, что боятся повторения другого кощунства - инквизиции, когда людей сжигают за книжки. Христиан проверяют: способны ли мы на кощунство против человека - и для этого совершают кощунство против Бога. В этом столкновении двух концепций кощунства выиграет тот, кто уступит первым, и очень хочется надеяться, что это будут не литераторы".

 

Художественные тексты о евангельских событиях: жанровая природа, нравственная философия и проблемы рецепции

Татаринов А.В., доктор филологических наук

Мир в Боге.ру

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: