АНДРЕЙ БЕЛЫЙ И ЕГО ПОЭМА «ГЛОССОЛАЛИЯ»

В категориях: Бог творения, творчества и красоты



Бачинин В. А. доктор социологических наук

Русский писатель, поэт, религиозный мыслитель Андрей Белый (его настоящее имя Бугаев Борис Николаевич) поначалу пошел по стопам своего отца Николая Бугаева, профессора математики. Он поступил на физико-математический факультет Московского университета, где его отец был деканом. Однако гуманитарно-художественные наклонности юноши оказались столь сильны, что заставили его в течение трех лет посещать лекции профессоров филологического факультета в качестве вольнослушателя.

После окончания университета молодой поэт создал кружок московских «младо символистов». В начале 1900-х гг он взял себе псевдоним Белый, внешне простой, но в действительности обладающий глубоким религиозно-эстетическим смыслом. В свете эстетики символизма белый цвет - это синтетическое единство всех цветов спектра, символизирующее полноту бытия. Но это еще не все: белый цвет служит символом преданности христианской истине.

Белый-поэт производил на тех, кто встречался с ним в петербургских литературных салонах и слушал его выступления, неоднозначное впечатление. Сохранились разные оценки, в которых он фигурировал как гений, ясновидец, шут, сумасброд, шарлатан. Один их современников, издатель С. М. Алянский так передал одно из своих впечатлений: «Я почти ничего не понимал, но темперамент и страсть, которые Белый вкладывал в свою двухчасовую речь, музыкальный ритм этой речи держали меня в необыкновенном напряжении. Это был какой-то бешеный шквал, который обрушился на меня. Напрягая все свои душевные и умственные силы, я пытался следить за мыслью Белого. Возбужденный, с воспаленными, сверкающими глазами Белый стремительно бегал из угла в угол, стараясь в чем-то меня убедить. Длинные волосы на его голове развевались как пламя. Казалось, что вот-вот он весь вспыхнет - и все кризисы и мировые катастрофы разразятся немедленно и обломки их похоронят нас навеки. Голова ходила кругом, хотелось скорее на воздух» (Алянский С. М. Встречи с Александром Блоком. М., 1972. С. 53).

После известных политических событий 1905 года Белый заинтересовался социальными идеями народнического, анархистского и социал-демократического характера. Он прочел «Капитал» К. Маркса. Личный антигосударственный нигилизм поэта достиг апогея в его собственном имении, где он повел соответствующую пропаганду среди крестьян и где полицией на него была составлена докладная записка с характерным названием: «О подстрекательстве помещика Б. Н. Бугаева к разграблению собственного имущества».

В 1907 г. Белый покинув Россию и оказался в Париже. Примечательным эпизодом его парижской жизни стала прочитанная им лекция «Социал-демократия и религия». Ее пафос заключался в стремлении доказать, что у религиозного подвижничества и социальной борьбы одна, общая цель - созидание справедливого социального порядка, подчиняющегося нормам религии, морали и права.

С 1910 по 1916 гг. Белый много путешествовал, посетил Палестину, Египет, Тунис. Вернувшись в Россию, он встретил революцию с противоречивым чувством страха и надежды. Поэт увидел в ней, с одной стороны, национальную катастрофу, а с другой - драматический катарсис, открывающий возможность духовного преображения. Стремясь к этому преображению, он преподавал в одной из студий Пролеткульта, активно участвовал в работе Вольной Философской Ассоциации.

В 1920-е гг. Белый начинает испытывать на себе усиливающееся давление коммунистического режима. Продолжая работать как писатель, он к тому времени уже перестал существовать как религиозный мыслитель.

Белому был близок теургический подход к жизни и культуре. Греческое понятие theurgia производно от соединения слов Theos - Бог и ergon - работа. Оно позволяет понимать все проявления жизни как чудесные свидетельства присутствия Бога в мире. Этот подход был основательно развит в учении Владимира Соловьева. Для Белого он послужил основанием выстраивания учения о символизме как всеобъемлющей религиозно-философской конструкции, характеризующей все стороны духовно-практической жизни мира, цивилизации и человека.

Символ для Белого - это универсальная философско- культурологическая категория, вмещающая бесконечное разнообразие смыслов. Через нее открывается путь к продуктивному разрешению противоречий между творческими устремлениями человека и его религиозным опытом.

Мир - это средоточие множества различных символов самого разного качества и масштаба. Так, например, музыка выступает символом мировой гармонии, свидетельством присутствия Бога во Вселенной. В силу своей чрезвычайной вместимости ни один из символов до конца не познаваем. Содержание любого из них может приоткрыться либо через чувственно воспринимаемый образ, либо через рациональную идею.

Белый отчетливо сознавал, что христианство содержит в себе необозримый по своим возможностям созидательный потенциал, который можно с успехом использовать во всех областях жизни и культуры. По его глубокому убеждению, идея человеческого совершенствования обрела в христианстве особый характер, который наиболее точно передают слова апостола Павла: «И уже не я живу, но живет во мне Христос» (Гал. 2, 20).

Бесконечный Бог, войдя в человеческое сердце, открывает перед личностью невиданные духовные перспективы. Христианам дано чувствовать это отчетливее, чем кому бы то ни было. Поэтому Белого удручало то равнодушие к этим перспективам, которое демонстрировала православная Церковь. Он видел засилье формально-обрядовых элементов, в чрезмерной ритуализованности религиозно-церковной жизни серьезное препятствие, мешающее реализации той духовной энергии, которой насыщено учение Христа.

В то же время поэт с симпатией относиться к богоискательским инициативам, которые демонстрировали представители "нового религиозного сознания". «Нигде, - писал он, - революционный пафос не достигал такой напряженности, как в тех нападках, которыми новое религиозное сознание обрушивается на историческую церковь. Неудивительно, что в стремлении доказать религиозную правду своих идей они должны обратиться к свободному человеческому сознанию. Они берут человека, и только человека, независимо от национальных и классовых предрассудков" (А. Белый. Социал-демократия и религия // Перевал. 1907, № 5. С. 28).

В 1913 - 1914 гг. увидело свет самое известное творение Белого - роман «Петербург», в котором он продолжил традиции фантастического реализма, представленные в творчестве Э. Т. А. Гофмана, Н. В. Гоголя, Ф. М. Достоевского. Этот роман свидетельствовал о том, что Белый распрощался со своими революционными иллюзиями:    в сюжетной ткани «Петербурга»

отчетливо проступила мысль о том, что организованный противоправный мятеж, именуемый революцией, и сопутствующий ей жестокий террор, чудовищно нелепы и бессмысленны. Они не способны спасти Россию, но готовы ее погубить.

Апокалиптический настрой романа и то состояние духа, в котором писатель его создавал, точно передают строки его стихотворения «Отчаяние», написанного в 1908 г.

Довольно, не жди, не надейся, - Рассейся, мой бедный народ!

В пространство пади и разбейся,

За годом мучительный год.

Века нищеты и безволья.

Позволь же, о, родина-мать,

В сырое, в пустое раздолье,

В раздолье твое прорыдать.

Где в душу мне смотрят из ночи,

Восставши под сетью бугров,

Жестокие, желтые очи Безумных твоих кабаков.

Туда, где смертей и болезней Лихая прошла колея,

Исчезни в пространстве, исчезни,

Россия, Россия моя!

В романе, действие которого происходит в 1905 г., Белый выступает исследователем глубинной метафизической основы той стихии, в которой рождаются политические преступления, разрушающие российскую государственность. И в этом смысле он движется следом за автором романа «Бесы». Его интересуют причины политического терроризма и провокаторства. Но главное, на чем сосредоточено творческое сознание писателя, - это тема отцеубийства. Главный герой романа, Николай Аблеухов приближается к тому, чтобы совершить террористический акт, убить из политических соображений своего отца - видного члена правительства, сенатора.

В образах героев романа узнаются черты реальных лиц российской политической истории. Сенатор Аблеухов напоминает обер-прокурора Синода К. П. Победоносцева и одновременно убитого террористами министра внутренних дел В. К. Плеве, а провокатор Липпанченко - известного эсеровского террориста и агента охранки Е. Азефа.

Сюжетные коллизии романа указывают на то, что страна приближается к некой роковой черте, за которой ее поджидает падение в бездну, где уже не будет ни морали, ни права, а будут властвовать бесы, одетые в «красное домино».

Впоследствии, в 1924 г. Белый создал на основе романа пьесу «Гибель сенатора (Петербург)». Эта историческая драма была поставлена на сцене МХАТа-Второго. Писатель планировал написать и киносценарную версию романа, но по разным причинам не смог реализовать свое намерение в полном объеме.

На протяжении предреволюционных лет Белому удалось заложить основания собственной религиозно-культурологической концепции, которую он в годы творческой зрелости мог бы развернуть в целостное учение, вписывающее в контекст христианской традиции. Но гибель императорской России и российского культурного мира надломили его дух, и масштабный творческий проект так и остался незавершенным.

Находясь в начале 1920-х гг. в Берлине Белый написал ряд статей, в которых констатировал: гибель цивилизованной российской государственности, распад всех ее структур состоялись. Одновременно высказывалась надежда на то, что только духовное, творческое начало способно вернуть к жизни то полумертвое социальное тело, в которое превратилась Россия.

Своеобразным эпиграфом к истории духовных исканий и размышлений Белого о судьбе российского государства и русского народа могли бы служить его стихотворные строки:

Роковая страна, ледяная,

Проклятая железной судьбой -

Мать Россия, о, родина злая,

Кто же так подшутил над тобой?

Особое место в творчестве Белого занимает поэма в прозе под названием «Глоссолалия. Поэма о звуке». Написанная в 1917 г., она была впервые опубликована в 1922 г., в Берлине. Сам поэт характеризовал ее как «импровизацию на несколько звуковых тем», как «фантазию звукообразов», где за субъективностью импровизаций скрыт их вне-образный, несубъективный корень.

Белый тонко чувствует все, что происходит в мире звуков. Для него звуки - это «древние жесты в тысячелетиях смыслов», Через них до человека доводятся тайны древнейших душевных движений. Звуки связаны с жестами, которые есть «юные звуки еще не сложившихся мыслей, заложенных в теле».

Заслуживает внимания то, как Белый воспринимал первозданное звучание ветхозаветных слов. Библия представлялась ему древним горнилом, в котором выковывался инструмент миропознания. Ему хотелось, чтобы слова Ветхого Завета были видимы и осязаемы. «Тогда мы поймем, - писал он в «Глоссолалии», - что вставало перед мудрым евреем в звучаниях Библии; Берешит бара Элогим эт хишамаим Бэт харец [«В начале сотворил Бог небо и землю» (Быт. 1, 1) - В. Б.]. Целый мир возникал, возникали картины, подобные возникающим у порога к сверхчувственной тайне; проникновение в Библию - чрез углубление в звук; необходимо умение углублять; необходимо умение наблюдать. - «Берешит» - звук свободен от злаков понятий, покрывших его, от метафор, от корня: и то - бе, ре и шит; то - пылающий пламенник; надо кинуться в пламенник звука, как в пещь Даниила; остаться нетронутым в ней; и представление огромного шара и жара возникнет: и свет, будто солнечный центр, вдруг блеснет: внутрь себя; мировая ткань «мира в начале» появится образом пара, огней, раскаленных, бушующих, воспламененных субстанций - лик Духа, творящего бурную и калимую ткань; эта ткань - мировой кипяток, - как покров на том Духе; представление громадного жара и шара воистину станет нам ясным покровом, переливчатым, как перламутр, и прозрачным, как воздух; сквозь него точно демоны глухонемые, - на нас Элогимы стремят безглагольные взоры свои; и творят нам «Начала»: то было «в начале» земли, в «берешит».

«Берешит» - вот три звука: бэт, реш и шит; бэт в душе мудрецов вызывало энергию действий, прикрытых покровом; энергию действия в скорлупе, в перламутре из пламеней; реш вызывало огромные облака Духов, творящих внутри оболочки и устремляющих безглагольные взоры на нас; шит являло потоки стремящихся сил - страстных сил, устремленных наружу; в звуке шит есть задор - вот какая картина вставала еврею первейшими звуками первоположенной книги: звуки Библии есть особый язык; если душу расплавить, прояснится он; и - откроется путь к пониманию Библии».

Глоссолалия имеет два измерения. В первом своем значении, евангельском, христианском, она есть говорение, побуждаемое действием Духа Святого. У Белого она, однако, представляет собой нечто иное. Для него, как поэта, глоссолалия - это вербальное само обнаружение бессознательного, которое выступает ничем не стесненным, не обремененным осмысленными формами, не ограниченным какой-либо лексической нормативностью. Оставалось только постичь эстетическую значимость этой рвущейся наружу стихии.

«В ней, - писал о «Глоссолалии», - русский мыслитель В. Н. Ильин, - Андрей Белый в ХХ веке и в секулярном плане проводит очень важную тему, до сих пор не решенную комментаторами посланий св. ап. Павла. Дело в том, что в состоянии высших и напряженных форм экстаза, главным образом религиозно-мистического, как у язычников, так и у христиан, наблюдается совершенно особый феномен, названный самим св. ап. Павлом «глоссолалией», а св. ап. Марком образным выражением «будут говорить новыми языками» (Марк. 16, 17). Обычно принято под этим разуметь относительно естественный феномен глаголания на языках существующих, но до данного момента не известных тому, кто внезапно и чудесным образом заговорил на них. Однако, есть, несомненно, и другой феномен, к которому собственно и относится термин «глоссолалия» - это глаголание на языках абсолютно новых, которые можно и должно при особых обстоятельствах назвать не только человеческими, но и ангельскими (1 Кор. 13, 1).

Это особые языковые феномены для выражения идей, чувств и переживаний, которые недоступны обычной членораздельной речи. Возможно, что пришедшие в экстаз или энтузиастический восторг лица даже сочетают в своей речи как обычный человеческий язык, так и ангельскую глоссолалию. Глоссолалия и особенно символическая глоссолалия есть неизменный спутник настоящего искусства слова. С этим и связана главная и бессмертная заслуга Андрея Белого как в теоретическом плане, так и в плане художественных реализаций. Стихия Андрея Белого по преимуществу дионисическая, если угодно - по симпатиям и по бессознательным и подсознательным стихийным влечениям исключительно дионисическая, которая в русских условиях а тем более в условиях имперско-церковных, в условиях соединенных творческих оформляющих сил трона и алтаря превращается в атеизм и анархию, в разрушительный танец, сопровождаемый нечленораздельными примитивно-глоссолалическими воплями. К этому Андрея Белого тянуло с неотразимою силою. Это и легло в основу его близких к гениальности, хотя мрачной и зловещей, обоих романов - особенно «Серебряного голубя». Этот последний и словно в дополнение к нему написанный теоретический очерк о глоссолалии хочется перечитывать постоянно - верный признак очень большого дарования»(Ильин В. Н. Эссе о русской культуре. СПб., 1997. С. 274 - 275, 276 - 277).

Примечательно, что в первую очередь Белого интересует то бессознательное, которое пребывает вне Бога, существует само по себе. Однако там, где нет Бога, господствует, как известно, другая, противоположная сила. Поэтому голоса бессознательного оказываются в таких случаях ничем иным, как устрашающим гулом, доносящимся из сумрачных глубин инфернального, демонического мира.

Не видя в глоссолалии сакрального смысла и не пытаясь его в ней обнаружить, Белый стремится придать ей натуралистически- космогонический пафос. Его эстетическое сознание как бы погружается в естественную стихию бессознательного, звуки которого в их первозданном виде напоминают желудочное урчание. Но поскольку последнее обстоятельство Белого не устраивает, он прилагает огромные усилия к тому, чтобы эстетизировать этот звучащий хаос.

«Глоссолалия» - не христианская поэма. В ней очень много того, что Белый почерпнул из теософии. Антропософия Рудольфа Штейнера побудила его погрузиться в новый для него проблемный мир, где главенствовало бессознательное. Увлечение идеями Штейнера оказалось столь сильным, что Белый даже признавался, будто «доктор Штейнер» стал лучшей частью его души, и что в какое-то время он даже не мог отделить в содержании собственного «я» «свое» от «штейнеровского».

Несмотря на увлечение антропософией, Белый не стал противником христианства. Многое в его творчестве свидетельствует о совершавшейся внутри его творческого «я» борьбе христианского и антропософского начал.

Вряд ли можно согласиться с философом К. Свасьяном, который ставит в заслугу Белому его антропософские увлечения и считает, что тот обрел, благодаря им, собственный стиль в литературе. Впрочем, понять философа можно: с позиций секулярного литературоведения все равно, кто и что движет поэтом. Важны лишь плоды его творческих усилий. Бог или дьявол, ангелы или бесы водят его пером - это не существенно. Главное, чтобы перо было талантливым.

Эта логика внехристианского мышления давно известна. Прискорбно лишь то, что губительная сила подобной религиозной неразборчивости и этической беспринципности мэтров критики лишила способности противостоять темным демоническим соблазнам, разрушила и омертвила такое множество поэтических душ, что ими можно заселить целый круг дантовского ада.

 

Бачинин В. А. Христианская мысль: Библия и культура. Христианство и литература. Том X. - СПб.: Издательство «Алетейя», 2006.

Мир в Боге.ру

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: