О Боге и церковном возвещении

В категориях: Политика, экономика, технология

Карл Барт

Произносимые церковью слова о Боге становятся возвещением в том отношении, что они обращаются к человеку как проповедь и как таинство с притязанием на то и в том ожидании, что они при званы сказать этому человеку слово Божье, которое он призван ус лышать. Если несмотря на это притязание и это ожидание такие слова остаются человеческими словами, то они становятся мате риалом догматики, т.е. исследования их ответственности в соизмерении со словом Божьим, которое они стремятся возвещать. 1. Речь о Боге и церковное возвещение

Не всякие человеческие слова говорят о Боге. Вероятно, это было возможно и должно было быть так, и нельзя принципиально обосновать, почему это иначе. Собственно, не должно было бы существовать никаких профанных слов, а в конечном счете только речь о Боге, потому что Бог есть Господь, от которого мы происходим и к которому мы устремлены, и потому что реальности и истины, отличные от Него и от нас самих, те реальности и истины, которые и составляют конкретный повод и предмет человеческих высказываний, также происходят от Него и устремлены к Нему. Но все же всякое серьезное рассуждение, касающееся человеческих слов о Боге, вынуждено исходить из того, что в действительности дело обстоит совершенно иначе и что совершенно невозможно интерпретировать человеческие слова вообще как слова о Боге. Мы не знаем человека, то есть не знаем самих себя ни в нашем первоначальном состоянии, ни в том, в каком мы будем в Царстве Господнем.

И в том и в другом случае можно было бы сказать: вся речь человека есть речь о Боге. Но мы знаем себя не в таком качестве, а лишь как человека, который был отвергнут, потерян и проклят, но встретился с милосердием, как человека в царстве благодати, в настоящем, которое лежит между временами творения и спасения. Мы находимся под знаком постоянного выбора между профанностью и освящением нашего бытия, между грехом и благодатью, между таким человеком, который забывает Бога, кто нейтрален по отношению к Богу, но тем самым как раз враждует с Ним, и таким человеком, который пробужден самим Богом, Его откровением через веру к церковному бытию, к обретению обещанного человеку.

Но перед таким же выбором постоянно оказывается и человеческая речь. Такой выбор не тождествен, например, выбору между «светской» и «религиозной» речью. Религиозная речь, правда, внешне отличается от светской тем, что «Бог» является более или менее ярко выраженным ее предметом. Она, пожалуй, также отличается внутренне своей интенцией, обращенной молчаливо или определенно на этот предмет, более или менее откровенным намерением прямо или косвенно говорить о Боге. Но это отличие само по себе существует еще в рамках профанного бытия. Ни этот предмет, ни эта интенция не делают человеческие высказывания освященной речью о Боге, подобно тому как и обратно, высказывания не обязательно должны быть профанными, если у них отсутствуют этот предмет и эта интенция. Это отличие, как и вообще отличие между религиозной позицией веры и светской позицией неверия, представляет собой лишь симптом подлинного и окончательного выбора между профанным и освященным бытием, причем этот симптом всегда остается не вполне однозначным. Впрочем, это во всяком случае необходимый симптом. Постоянно происходящее событие того окончательного выбора, то событие, в котором действующее лицо есть Бог, отбрасывает некую тень, которая и есть это событие предварительного выбора, в котором действующее лицо есть человек.

Дело в том, что событие, в котором действует Бог, состоит также в значительной степени в том, что люди зримо пробуждаются, выделяются и собираются Богом для бытия в зримой церкви. Проявляющаяся внутри профанной сферы зримая противоположность «религиозного» и «светского» теперь — не сама по себе, но в этом событии божественного избрания — подтверждается и оправдывается, выделяясь тем самым как истинное указание на противопоставление суда и благодати, в которых не тот или иной человек действует в отношении другого, но Бог действует в отношении людей. Впрочем, лишь в вере это событие проявляется как э т о событие, а церковное бытие как б о ж е с т в е н н о е избрание и освящение. То, что само по себе видимо, есть и здесь событие внутри профанной сферы. Его значимости можно не замечать, можно фактически лишать его этой значимости.

Отчего же? (Ин 1:5). Так обстоит дело и с нами!

Но именно в этой видимой извне бесконечной опасности бытие человека в церкви ubi et quando visum est Deo2 есть подлинное конкретное событие, зримое бытие в зримой церкви. В том же смысле существует человеческая речь, которая как речь о Боге действительно и конкретно отличается от иной человеческой речи: разумеется, не сама по себе и не в себе самой, но в силу божественного подтверждения и подкрепления, в силу божественного подтверждения и укрепления того, что подлинно и конкретно отличает ее от иной человеческой речи. Если церковное бытие, Иисус Христос как действующее лицо Бога, освящает человеческое бытие в зримом пространстве человеческих событий для церковного бытия, то Он освящает и человеческую речь в этом церковном бытии, превращая ее в речь о Боге, создающуюся в церкви.

Не всякое высказывание, произносимое во время церковного богослужения, желает быть возвещением. Оно не желает этого прежде всего там, где обращается в качестве человеческой речи к самому Богу. Молитва, гимн, исповедание церкви становятся тем, чем они должны быть, только в том случае, если они, с одной стороны, стараются не делать невозможного — возвестить что-либо Богу, а с другой стороны, стараются не делать недостойного — заодно проповедовать нечто и людям. Ведь это обращенный к Богу ответ хвалы, покаяния и благодарности от человека, которому уже было возвещено о Боге. Это жертва, принесение которой Богу может иметь лишь смысл подтверждения того, что Он сделал человеку, а человек при этом не может иметь никаких намерений, связанных с другими присутствующими при этом людьми.

Но есть и другие элементы церковной жизни, в которых речь о Боге, хотя и обращенная к другим людям, не должна, однако, становиться возвещением. Сюда относится та функция, которая с самого начала была понята как составляющая церковной жизни, необходимая в той или иной форме: солидарность и деятельная помощь ради преодоления величайшей нужды человеческого общества. Такая деятельность тоже относится к ответу, который дает человек Богу. Если и поскольку она есть ответ реального человека, она должна, по Мф 5:14, быть светом, светящим пред людьми, среди которых человек только и становится по-настоящему человеком. Если Бог присутствует для человека, о чем свидетельствуют молитва, гимн, исповедание церкви как ответ на услышанное возвещение, то этот человек и для других людей, среди которых он только и становится по-настоящему человеком, должен быть таким человеком, для которого присутствует Бог.

Но то особое высказывание о Боге, которым должно быть такое человеческое делание, в первую очередь и по своей сути обращено также именно к Богу, а не к людям. Оно не должно вступать в совершенно ненужную конкуренцию с необходимыми попытками общества помочь себе самому в своих бедах, и, точно так же, оно не должно возвещать в качестве демонстрации особого христианского делания то, как помогает Бог. «Чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного», чтобы они становились комментарием к возвещению помощи Божьей, это обещано таким делам, но не в этом должна быть их цель. Они, подобно молитве, гимну и исповеданию, именно в таких великих фигурах, как Франциск Ассизский или Бодельшвинг, суть всегда чрезмерное, бесцельное, в последнем и лучшем смысле слова непрактичное высказывание о Боге. Тогда и так светит их свет.

Карл Барт, ЦЕРКОВНОЕ ВОЗВЕЩЕНИЕ КАК МАТЕРИАЛ ДОГМАТИКИ

Мир в Боге.ру

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: