Русский панславизм – он ослаб и уже отдыхает

В категориях: Политика, экономика, технология


Алексей Миноровский

 

Собираясь минувшим летом на Черное море, в Болгарию, в свой любимый Несебр, ваш корреспондент поделился планами с одной своей знакомой – большой ценительницей европейского отдыха, имеющей квартиру в Барселоне, легкой на подъем, все «длинные» выходные проводящей то в Баварии, то в Андорре, то в Париже. Этакой новой-европейской-русской барышней.

- Зачем тебе эта вонючая Болгария, - сказала автору его приятельница. Она именно так и сказала – «вонючая Болгария», а потом добавила: - Это же еще хуже чем «совок». Поезжай в Италию. Там море и вино (и дичь, - мысленно добавил ваш корреспондент – но только мысленно).

Но в этом «вонючем-почти-совке» легко узнаваем отголосок того великоросского высокомерия, которое присуще очень многим нашим соотечественникам и которое, к сожалению, в быту остается незамеченным и, искоренению пока не подлежащим. «Россиянам» очень нравится быть инаковыми – все рассудить по-своему, всему дать оценку, всех сделать нам должными. Европейцев мы заслонили от монгольского нашествия и они нам должны, а потом спасли от фашизма – и они снова нам должны. Славянские страны мы спасли от турок-магометан (и от немцев-фашистов) – потому они нам должны два раза. Спасем от грядущего кризиса бесплатным газом – и долг пойдет на третий круг. Русский пограничник заслоняет Среднюю Азию от афганского наркотрафика, финнам продаем дешевый алкоголь, у Польши не оспариваем полстраны, хотя могли бы, Украине подарили Крым – пусть подавятся – но все равно должны, раз газ к тому же дешевый. Нам должны японцы, китайцы, южные осетины, абхазы, народы севера, народы Кавказа. Чтобы они все делали без нас, без великой России. Должны, должны, должны.

Следует признаться: все идейные внешнеполитические конструкции для России и в царский, и в советский период носили характер в первую очередь внутреннего употребления. Отсюда так быстро нас забывают «там», и так болезненно воспринимается это забывание «тут». Использование их «сейчас» для России и вовсе губительно. Вместо строительства своего собственного государства русский народ – если такой вообще существует – постоянно переживает одну и ту же травму, связанную с придуманными и не реализованными амбициями его собственной власти. Мы все становимся заложниками этих неуклюжих ожиданий – и не в мягкой пушкинской версии «разбитого корыта», но более жесткой – булгаковской версии «разрухи в клозетах».

Но что лежит в основе этой великоимперской мифологии, которая тешит самосознание некоторых сограждан и так определенно мешает при понимании других народов, стран, регионов – других культур, традиций и чужих – их собственных – интересов? Думается, что ничего и не лежит, ничего, кроме желания властей – сначала имперских, а потом советских, – с помощью этой мифологии придать себе дополнительную легитимность, добавляя ее к традиционной легитимности штыка и нагайки.

Первое общество «Соединенных славян» возникло в России в 1823 году. Это была часть печально известного декабристского движения, возглавляли ее братья Борисовы. Воспоминания о «Славянах» содержатся в знаменитых «Записках декабриста» А.Е. Розена (1799-1884) [9]. Считается, что у них – аристократов по рождению и масонов по духу – была восьмиугольная печать по числу славянских племен [8, c. 83]. Славянская идея не родилась на пустом месте. Начало XIX века было той эпохой, когда, собственно, и зародился национализм как идеология и направление мысли, как точка включения политической мобилизации. Это движение было общеевропейским: первыми к национальному соединению устремились итальянцы и немцы, а вслед за ними и славяне. «В национальном движении обнаруживались самые глубокие инстинкты народной жизни», - писал в 1878 году исследователь панславизма, русский литературовед и этнограф Александр Николаевич Пыпин (1833-1904) [8, с. 4].

Разницу между национализмом германским и славянским попытался сформулировать чешский филолог Любор Нидерле (1865-1944): «Славянский национализм был всегда иным, чем властолюбивый и узурпаторский национализм германцев, страстно стремившийся к власти над всеми» [6, с. 587]. Его слова стали буквально провидческими накануне германской националистической агрессии 30-40-х годов XX века. Но мог ли кто-нибудь тогда, в начале XX века, гарантировать, что при ином развитии европейского национализма свой бесчеловечный лик не показали бы фашизм сербский или, не дай Бог, даже русский, осененный величием романовской империи?

Состоявшийся в 1867 году в Москве славянский конгресс фактически оформил статус лидерства России в славянском движении. Тому было простое объяснение – считалось, что раз русские единственными из всех славянских народов имеют собственное государство, стало быть, в славянской семье являются народом передовым и должны выполнять функцию старшего брата. За 20 лет до этого, в 1848 году, в Праге прошел первый Пан-славянский конгресс, на котором, собственно, славянский вопрос и был впервые озвучен в качестве национальной идеи.

К середине 70-х годов XIX века славянская проблема уже являлась общеевропейской. Славянские народы находились в составе Австро-Венгрии и Турции. Стремление к их независимости в открытую лоббировалось в российской публицистике и тайно – российской дипломатией. Россия стремилась к контролю за проливами между Черным и Средиземным морями, новая война с Турцией была делом времени.. Русско-турецкая война, как и любая другая война для России, обнажила множество проблем – от экономических до политических. Болгарская кампания стоила России колоссального напряжения и громадных человеческих жертв, но главной цели русское правительство так и не добилось. Болгарское княжество в составе Порты идти тропой российской внешней политики отказалось. После войны в российско-болгарских отношениях наступил тяжелый период отчуждения. Попытки сменить власть путем вооруженного переворота ни к чему не привели. Реки крови русских солдат стекли в Черное море и так канули в вечность. Теперь у нас считается, что мы – русские – освободили Болгарию. Но спросите самих болгар – что думают по этому поводу они?

Государственная идеология Российской империи, основанная на триаде «Православие, самодержавие, народность», в своем внешнеполитическом варианте вместо «народности» подразумевала «панславизм» [5, с. 61-62]. И эта же националистическая «братская» идеологема была удачно встроена в комплекс советской пропаганды, оправдывавшей фактическую оккупацию восточно-европейских стран в период после второй мировой войны. Интересно, что все проблемы 80-90-х годов XIX века, связанные с новыми правительствами славянских стран – Болгарии и Сербии – для России советского периода в точности повторились, только уже во взаимоотношениях с Чехословакией, Венгрией и все той же Сербией-Югославией. Российское (а затем и советское) правительство, обращаясь к национальному чувству «братьев-славян» в какой-то момент теряло контроль над ситуацией. Вновь образованные страны – Болгария и Сербия - были благодарны России за оказанные услуги в области достижения суверенитета, но дальнейшее свое развитие стремились координировать с собственными национальными интересами. Тогда как «большой брат» рассчитывал на большее – на следование курсом пророссийским, настаивая на участии в проектах преимущественно приоритета российского.

Общая глобальная национальная идея неизбежно порождала (и будет порождать) идею местную, которая будет противоречить этой идее общей. Именно это и случилось в период после так называемого «освобождения Болгарии от турецкого ига» 77-78-го годов XIX века, когда спустя десятилетие одержимые своими «великими идеями» Болгария и Сербия не только пренебрегли генеральным курсом российской балканской политики, но и вступили в войну между собой за Восточную Румелию. Для правительств Болгарии и Сербии, буквально понимавших декларируемую помощь России как «братскую», хотелось видеть Россию как покровительницу дальнейшей экспансии: один раз запущенный маховик «национальной гордости» не мог просто так замереть. «Нация» требовала государственных границ, экономических и политических преимуществ перед «иными». И если Россия стремилась «привязать» к себе болгарское княжество, подчинить болгарскую политику своим интересам, то перед самой Болгарией «стояла цель создания независимого государства с поглощением национальных территорий» [4, с. 84]. Россия, способствуя пробуждению национального самосознания, способствовала созданию образа «Сан-Стефанской Болгарии», сама же не смогла его воплотить в жизнь.

Интересно, что как и в XIX веке, так и в XX – при усмирении венгерского, а затем и чехословацкого самоволия – для России была характерно обращение к народам этих стран напрямую, с недвусмысленными обвинениями действующих властей в измене национальным и народным интересам этих стран. «Одним из основных концептов внешнеполитической деятельности Петербурга по отношению к Софии и Белграду, - считает историк, исследователь русской политики на Балканах Д.В. Никоноров, - была уверенность в том, что Россия защищает интересы освобождения его народов, а не правительства этих стран, которые предали Россию, а, следовательно, - интересы и чаяния своего народа» [7, с. 27]. Россия, как центральный стержень панславянского проекта всегда мыслила себя главным выразителем этой общей идеи. Вполне естественно, что на Западе это виделось только как обоснование для экспансии и стремления к господству во всем славянском мире, очертания которого проступали сквозь границы соседних государств. «Запад живет в той уверенности, что мы затаили в себе завоевательные стремления и ждем удобной минуты, дабы расширить свои владения за счет единоплеменников» [1, с. 15]. По большому счету, это и была борьба за передел мира, но никто в России, по крайней мере, от властей, не мог этого артикулировать с такой однозначностью. Мы и сами не понимаем, кто был такой русский царь Александр III – царь-миротворец, или царь-варвар, от имени которого содрогались кабинеты европейских столиц?

Русские журналы 1877-80-го годов, сначала широко освещавшие болгарскую кампанию, а затем пытавшиеся по горячим следам проанализировать трагизм той войны, полны на редкость точными и абсолютно актуальными для сегодняшнего дня комментариями. Даже больше чем актуальными: теперь они видятся в качестве ориентиров какого-то сумеречного круга, по которому ходит наше общество в своих иллюзиях и неоправданных мечтах о «величии».

«Особенно приводило в то время в негодование то, что именно у турок оказалось превосходство в вооружении. Будь война с французами, австрийцами, немцами, рассуждали военные люди, куда ни шло, сам Бог велел, чтобы у них было лучше: они и старше, и умнее нас, и контроля у них больше, ну, а ведь турки что! – народ дикий, невежественный, сгнивший труп, как любят выражаться иные публицисты, а смотришь – у этих дикарей, у этого сгнившего трупа некоторые части военной организации обставлены лучше, чем у нас. Правда, мы победили, но никогда не нужно забывать, что мы победили громадным превосходством сил, да несравненными природными свойствами русского солдата, не признающего для себя никаких препятствий в борьбе с врагом», - писал очевидец боев под Плевной и Шипкой Евгений Исакович Утин (1843-1894), военный корреспондент «Вестника Европы» [11, с. 700].

Этот отрывок как в зеркале отражает особенности русской идеологии: мы, русские, младшие братья европейцев, а турки – поганый народ, язычники, сгнивший труп. У них, европейцев, порядок, а нам уступать турчину негоже ни в чем.

Тем не менее, национализм в качестве государственной идеологии затрагивает ту сферу, где плотно соприкасаются интересы государства и общества. Это при всей свой реакционности – мотив национальный всегда мотив мобилизующий: когда «наших бьют», мы «своих не бросаем». Реакционер Катков, прославленный своим перехода из либерализма в охранительство, подобно своему идейному предшественнику Фаддею Булгарину, очень чутко отреагировал на национальную тематику, встав под российские знамена как православный патриот-славянин. «Представляется, что в области внешней политики Катков видел ту сферу, в которой в наибольшей степени выражались общенациональные идеалы, идеи, могущие объединить различные слои общества, власть, народ» [12, с. 18], - считает современная исследовательница В.М. Хевролина, и с этим сложно поспорить. Но где тут плюс, а где минус, и, главное, кто возьмется расставлять эти знаки?

Считается, что свой пик панславизм как учение прошел в конце XIX века. И те не менее, следует признать, что эта мощная националистическая идея заложила динамит под многие государственные образования на территории восточной Европы. Первый раз «рвануло» в 1917 году, когда Российская империя не смогла справиться со своим собственным представлением о величии. Затем – в 80-е годы минувшего столетия, когда распались восточные блоки Советского Союза, а затем рухнул он сам, не выдержав бремени поддержки «братских» славянских сателлитов. И в третий раз – когда полыхнул огонь братоубийственной войны на Балканах, приведший к распаду Югославии, которая – если вспомнить, – и создавалась как славянский национальный проект, от России теперь уже не зависимый и пытавшийся реализовать один из видов панславизма.

Чрезвычайно важными и показательным представляются рассуждения Ильи Каменского (р. 1875) о развитии европейского национализма, опубликованные в брошюре «Панславизм, пангерманизм и панроманизм в XX в» [2], фактически обосновавшего возможность создания славянского военно-политического блока на основе защиты общих культурных и экономических интересов. Каменский вообще смотрел на вещи шире, говоря о необходимости создания трех мощных блоков на территории Европы: «Надо стремиться к культурному, а если возможно, то и к политическому единению (в виде трех союзов одноплеменных государств – Staatenbund'ов) Романских, Германских и Славянских народов» [2, с. 7]. Именно эта тройственная конфедерация и могла бы предотвратить, по мнению публициста, столкновение народов, перед тем как будут разрублены, «по примеру Александра Македонского», вновь образованные европейские «Гордиевы узлы».

Говоря о панславизме как об ослабевшей, но все-таки действующей идее, следует задаться вопросом: а какой образ России можно было бы предложить в качестве стержня для нового, гипотетического, объединения славян? Какой аромат, условно говоря, мог бы быть привлекательным для этой самой Болгарии, которая до сих пор кажется нашим самодовольным согражданам «вонючей», хоть и младшей «незаграницей»? И собственно, кто у кого на самом деле может поучиться в области организации городского пространства, деятельности социальных и сервисных служб? Где, в конце концов, больше государства – в маленькой, но гордой Болгарии, или у «вставшей с колен» великой России?

Примечания:

1. Бор-нъ Мих. Всеславянское братство (панславизм). – Петроград. Печатная Е. Евдокимова, 1892. – 64 с.

2. Каменский И.В. Панславизм, пангерманизм и панроманизм. Посвящается участникам Гаагской мирной конференции. – Одесса, 1902. – 52 с.

3. Кияшкина Петя. Несебыр. Тысячелетний город. – Варна: Славена, 2010. – 48 с.

4. Косик В.И. Время разрыва. Политика России в болгарском вопросе 1886-1894 гг. – М.: Институт славяноведения и балканистики РАН, 1993. – 99 с.

5. Лапина И.М. Некоторые проблемы становления и развития «Великой идеи» на Балканах (вторая половина XIX – начало XX вв) // Нация и национальный вопрос в странах центральной и юго-восточной Европы во второй половине XIX – начале XX вв). – М.: 1991. – 63 с.

6. Нидерле Любор. Славянские древности / пер. с чешского. – М.: Культурный центр «Новый Акрополь», 2010. – 744 с.

7. Никоноров Д.В. Роль идей «Великой Сербии» и «Великой Болгарии» в Балканской политике Российской империи в 1878-1908 гг. Диссертация … кандидата исторических наук. – М.: МГУ, 2004. – 172 с.

8. Пыпин А.Н. Панславизм в прошлом и настоящем (1878). – М.: АКИРН, 2002. – XX, 195 С.

9. Розен А.Е. Записки декабриста. – Спб, 1907.

10. Семевский В.И. Политические и общественные идеи декабристов. – Спб., типография Первой Спб. Трудовой артели, 1909. – XII, 694 С.

11. Утин Е.И. В Болгарии. Из заметок и воспоминаний. // Вестник Европы. – 1879. №2.

12. Хевролина В.М. Власть и общество. Борьба в России по вопросам внешней политики 1878-1894 гг. – М.: Институт российской истории РАН, 1999. – 316 с.

russ.ru

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: