Христианские основы современной науки

В категориях: Политика, экономика, технология


Знать - значит понимать

Александр Неклесса

 

Аурелио Печчеи, выразительный персонаж сошедшего со сцены, но сохраняющегося в живой памяти эона, как-то обмолвился: «Надо сделать так, чтобы максимум людей могли совершить резкий скачок в понимании действительности». И сам попытался совершить нечто в духе предложенного императива, инициировав Римский клуб – последнюю академию финального столетия. Было это, по сути, приглашением на казнь века сего, обозначенную вскоре как «предел роста», затем – «конец истории», но по ряду причин отсроченную на неопределенное время.

В Европе второго тысячелетия возникает организация знания, которая с некоторыми модификациями сохранилась до нашего времени.

В нее заложен особый мировоззренческий подход: христианский взгляд на основу, смысл бытия как явления, совершенное понимание которого оказывается за гранью человеческого разума, но процесс постижения остается в пределах возможного. А потому порядок вещей не умопостигаем сам по себе, но требует неординарных усилий для познания иной логики: замыслов Творца и закономерностей мира через непредвзятое исследование творений.

Умственное производство востребовано новоевропейской городской средой, однако уже как ремесло. Университетская культура и особенно последующие, индустриальные формы получения/трансляции знания, надеюсь, еще станут предметом обсуждения на заседаниях семинара. Сейчас же отмечу: на заре Нового времени в условиях проникновения в Европу аристотелизма (причем в аверроистской трактовке) проблема знания как такового, его организации и «упаковки», приобретает острый характер. В конце XIII века в Парижском университете проходят две масштабные дискуссии, фактически, имевших следствием рождение науки в современном ее понимании. Деистской рефлексии Аристотеля о перводвигателе («движущей причине») и нисхождении следствий, определяемых в соответствии с законами логики – т.е. соблюдению принципа непротиворечивости как критерия истины – была противопоставлена иная позиция: испытание реальности в эксперименте.

Ход рассуждения был приблизительно следующий: ум всемогущего, свободного Творца кардинально отличен от ума человека, превосходит логику и не всегда понятен (ср. Книга Иова). Поэтому в отыскании истины нельзя исходить лишь из логически обоснованных установлений, сколь бы очевидными те не представлялись. Познавать же реальность можно, прибегая (помимо Откровения) к непосредственному испытанию творения, ибо, будучи создано Творцом, оно в самом естестве содержит и приоткрывает взыскующему грани Его мудрости, отчасти замыслы, приближая к истине и развивая разум. Исследуя природу и человека как созданные субстанции (и потому содержащие печать, отзвук, образ мыслей, намерений Творца), мы просвещаемся и руководствуемся не только представлениями несовершенного человеческого разума, быть может, обманывающегося. Критерием истины становится эксперимент, опытная проверка гипотезы, и тогда закономерности/структуру мира начинаем понимать, исходя не из голых умозаключений, порождаемых к тому же тем или иным типом сознания, но из опознания запечатленных в творении (объективизированных) мыслей и установлений Бога, не всегда и не обязательно совпадающих с человеческими предположениями о них.

Новая организация знания формируется и легитимируется в Европе на основе данного постулата, т.е. христианского взгляда на принципы опознания регламентов бытия: знание уже не умозрительно (speculatio), но требует обязательной верификации предполагаемых закономерностей через непосредственное и непредвзятое исследование естества. Античная «наука» – натурфилософия в своих основах была гипотетична, принципиально умозрительна, спекулятивна, техническое же знание оставалось искусством, т.е. реализацией секретов профессионального мастерства. Причем достигнутые однажды экспериментальные результаты могли и не учитываться в последующих умозаключениях (вспомним, к примеру, судьбу замечательных опытов Эратосфена).

Так формируется предметность новоевропейских естественных наук (science) как подтвержденного экспериментом логичного суждения (а не наоборот), предполагая обязательное опытное исследование объектов, существующих независимо от человека (проверка гипотез). Постулаты подобного подхода – контекстуальность науки (соотнесение привносимого с уже познанным, что требует прописи соответствия либо обоснованного опровержения), «бритва Оккама» (лапидарность обоснований), универсальная воспроизводимость опыта.

Гуманитарное знание (scholarship), включающее социальное и сферу математики (логических инструментов), – сумма дисциплин, исследующих дела людей, творения их ума, рук, сердец, постулирующих и развивающих саму семантику постижения – является дисциплинированным (отвечающим определенным требованиям) рассуждением, сферой свободных искусств.

Конкурирующими институтами обретения знания (и развития личности) становятся университет, затем – академия.

* * *

Линейная, «аристотелева» логика не была, однако, списана со счетов: проиграв богословский спор, она выиграла практику и подвела со временем цивилизацию к кризису.

В чем привлекательность аристотелизма? Главным образом в четкости и эффективности. Логика Аристотеля была внятна для сложившегося типа мышления, но что более важно: она удобна для прагматичного использования, не требуя удержания вроде бы избыточной в житейских вопросах сложности. Антиномийная же природа бытия расценивается скорее как экзотичный аспект, по-своему перспективный для исследования.

Упрощение мысли, упрощая жизнь, не упрощает реальность, но люди вольно или невольно склоняются к подобному ее прочтению. Соответствующим образом менялось направление научного поиска: от взыскания истины смещаясь к прагматичному использованию знания: производству эффективных механизмов, действенных решений. И в конце концов – к примату технологий над жаждой приобщения к истине. Иначе говоря, вместо обретения инструментария для богопознания произошло обожествление знания (dum perfectum) и одновременно его упрощение, позволявшие обустраивать и заселять мир.

Напомню, Аристотель рассуждал следующим образом: истина логична, божественность действует ясным образом, собственно, это и не Бог, а перводвигатель, передающий миру некий начальный импульс, мы же, моделируя шаг за шагом механику бытия, конструируем сложную, но непротиворечивую систему, постигая суть жизни и порядок вещей. Другими словами, шаблоном отыскания истины с некоторыми оговорками оказывается часовой механизм, автомат, автоматон.

Приблизительно до рубежа ХХ века подобный подход демонстрировал эффективность, способствуя, вкупе с постулатами Просвещения, распространению рационализма, техницизма, индустриальной культуры. Затем произошло неожиданное: свойства природы, приоткрывшиеся в начале прошлого века (в особенности на уровне микромира), существенно разошлись с кодами мышления – общепринятыми, впечатанными в психику представлениями о принципах и координатах мироздания.

Вскрылся ряд впечатляющих несоответствий между экспериментально установленными фактами и устоявшимися взглядами на природу пространства, времени, взаимосвязь субъекта/объекта. Человек обнаружил: его мыслительный аппарат, аподиктическая карта мира не вполне соответствуют реальности проживания, однако исследование реальности позволяет менять упрощенные представления, преображать сознание, совершенствовать ум. Сама новоевропейская наука, основанная на позиции обязательной экспериментальной проверки любых непротиворечивых построений, предъявила тому доказательства. И предоставила изощренный инструментарий, одновременно предъявив запрос на усложнение мышления, способность удерживать антиномии и оперировать непростыми для современного человека композициями, все чаще извлекаемыми опытным путем из практики.

И если бы не было новоевропейского подхода к исследованию бытия, не было экспериментально верифицированной науки, основанной на принципах христианской теологии, то человек оставался бы в неведении относительно гораздо более сложной, нежели предполагал, но и более реальной картины мира. Люди продолжали бы конструировать непротиворечивые гипотезы на языке логики, простодушно полагая их за истину. И создавали бы, как теперь понимаем, примитивные – с позиций сегодняшнего дня – механизмы. Сложные же, основанные на вскрытой и отчасти познанной нелинейности мира, преображающие сегодня человеческий и природный космос, оказались бы недоступны, ибо основания их нередко лежат за гранью привычной логики.

Кризис провоцировал и стимулировал дальнейшие размышления о новой рациональности, о радикально ином типе рефлексии, обновление методологии познания и действия. Востребованными оказались взгляды на природу знания, остававшиеся долгое время в стороне от столбовой дороги цивилизации. В том числе развивавшиеся апофатическим мышлением и синергийным сознанием.

russ.ru

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: