Радость веры христианина

В категориях: Личное освящение - свеча, зажженная во тьме


Е. БЕРСЬЕ

В евангельском описании сретения Господа все просто; ничто не напоминает здесь того пышного величия или того множества чудес, которыми обыкновенно ложные религии окружают детство своих пророков и богов. Кто мог бы подумать, что величайшее служение роду человеческому предстоит Младенцу, Которого они принесли «представить пред Господа». Не было свиты, которая бы сопровождала их, не было никакого славного чуда, которое бы ознаменовало обряд, совершенный ими. Лука указывает только, что они должны были принести в жертву Богу двух горлиц, то есть жертву самых бедных, и что в то время были в храме некто праведный старец Симеон, взявший Младенца на руки и сказавший несколько слов, и некая праведная старица Анна, нечто говорившая о Младенце «ожидавшим избавления в Иерусалиме».

Но остановимся на Симеоне. Евангелие описало его такими простыми словами: «Он был муж праведный и благочестивый, чающий утешения Израилева; и Дух Святой был на нем». Да, все совершенно просто в этом описании, и, между тем, кто из нас может читать это без глубокого волнения? Как величественно лицо старца Симеона — того человека, вся жизнь которого была долгое ожидание и который видит, что теперь, наконец, осуществляются все чаяния сердца его! Как трогательны слова, которые выливаются из этого сердца: «Ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром»! Как сильна вера, с которой он приветствует в этом Младенце Спасителя людей, возвещая цель пришествия Его, исполнение которой так чаялось и приближалось с каждым днем!

Не кажется ли вам, что в старце Симеоне как бы олицетворены все верующие Ветхого Завета, все, в продолжение стольких веков жаждавшие избавления им предвозвещенного? Не видите ли вы в лице его как бы отображение церкви патриархов и пророков? Симеон, приняв новорожденного Христа на свои ослабевшие руки, как бы представляет Его Церкви будущего и говорит ей: «Мое дело окончено. Вот Тот, Которого я так горячо жаждал; вот Спаситель твой и Царь твой!»

Симеон, говорится нам, чаял утешения Израилева. В этом кратком, но поражающем изречении мы открываем мысль, неведомую древнему миру, которая придает еврейскому народу необыкновенное, несравнимое с другими народами, величие. Израиль — народ, который чаял, ожидал, в то время как другие народы увеличивают свои владения, побеждают и распространяются на земле, думают только о своем могуществе, о своем видимом благоденствии. Израиль ждет... Даже в самое знаменитое время своей истории он возносит свои взоры к будущему: он «ожидает царствия Божьего на земле».

О, я хорошо знаю, сколько плотского и своекорыстного примешивалось к этому чаянию; я знаю, что для массы народа царство Бога — это царство Израиля, это — блистающий Иерусалим, это — увеличенные владения, это — враги, попираемые ногами, это — могущественное владычество над всеми народами мира, но души истинно благочестивые и святые иначе понимали утешение Израилево. Для них вопрос был, прежде всего, в духовном избавлении, прощении, спасении. Они жаждали славы Божьей, они ожидали воистину Божьего «спасательного для человеков» царства на земле.

Ни время, которое проходит, ни несчастное состояние, в которое впал Израиль, ни насмешки неверующих, ни равнодушие самих первосвященников саддукеев, ни таинственное молчание Бога, Который как будто оставляет дело Свое, ни преклонный возраст, ни его седина не могут ослабить эту непоколебимую надежду. Опираясь на Божественное обетование, которое он противопоставляет всему, что видит и слышит, всем колебаниям своего ума и слабостям сердца,— Симеон верит, чает, надеется. Какая жизнь, какой дивный пример и для верующих в нынешнем веке! Какой благодатный урок!

И действительно, христианин — человек, который чает, ждет. О, я знаю, что Христос пришел! Пришел Тот, Который имеет глаголы жизни вечной, и к Кому могли бы мы пойти, как не к Нему Единому?! (Иоан. 6, 68). Пришел Тот, Который Один только может утолить нашу жажду правды, прощения, святости, любви! Он пришел, и мы Его познали, и мы хотим, чтобы в сердце нашем именно Его место было самое святое! Мы и не ждем другого и верим, что ни земля, ни небо не могли бы дать святости высшей, чем Его святость, и милосердия более чудного, чем то, которое Он проявил на кресте. Но если Христос пришел, то и царство Его должно прийти, и этого то именно царства мы и чаем.

Принадлежите ли вы к числу тех, которые чают и обращают прежде всего взор свой к будущему, потому что настоящее не может их удовлетворить? Да,— ответите вы мне,— конечно; и кто не хотел бы прослыть здесь удовлетворенным! Особенно же все те, которые страдают, томятся настоящим,— они ждут, они надеются. Но в этом случае речь идет не о страдании эгоиста, который надеется получить завтра то, в чем нынешний день ему отказывает. Всякое страдание, относящееся только к вам самим, эгоистично в самом начале своем. Не говорите мне об этих тревожных стремлениях, об этом унынии, которое является следствием разочарования, оскорбленного самолюбия, глухой затаенной зависти, неудовлетворения низким положением. В этом нет ничего великого, и как бы поэтична ни казалась вам ваша грусть, она, тем не менее, низка, мелочна и бесплодна.

Я обращаюсь к тем, которые ищут и страдают потому, что они жаждут правды и истины, и потому, что видят вокруг себя заблуждение, эгоизм, нравственное падение. Это люди действительно чающие истинной утехи, которой они и ждут всеми силами своей души, потому что всецело преданы Иисусу Христу как Единому Спасителю. И как же вы хотите, чтобы они после того, как увидели в Нем свет, чистоту, нравственную гармонию, а главное,— святую любовь во всей ее полноте,— могли бы примириться с людьми века сего и с миром, полным мрака греха? Я вам покажу людей, которых мир мог вполне осчастливить, людей, имеющих таланты, силу, богатство, наслаждающихся любовью и всем, чем очаровывает жизнь, но которые после того, как озарены были светом Христа и созерцали лицо Его, поняли, что вовсе не это может их удовлетворить и успокоить. Пламень жажды правды и святости охватил их душу; а пока им нужно бороться с грехом, подавляющим их, с алчными желаниями, унижающими их, — они не удовлетворены, они чают утехи, ждут. Они созерцали Христа, они насладились Его любовью, сердце их открылось, как открываются глаза, и в ярком свете видят они все несправедливости и беззакония, которые скорее нужно исправить, все страдания людей, которые скорее нужно облегчить; и чем глубже проникает их милосердие, тем более подавляет их все видимое в мире сем. При возбужденном отношении к действительно горьким и ужасающим бедствиям духовным, они чувствуют себя подавленными, сокрушаются сердцем и чают, ждут избавления, как измученные свободы (см. Лук. 4, 18; Ис. 61, 1—2).

Но чтобы быть искренним, нужно сказать, что весьма мало число тех, которые так страдают и которые испытывают пламенную потребность прибегать к чаянию царства Божия в евангельском смысле. Не будем льстить человечеству, не будем придавать нашим горестям и нашему отвращению к миру что-либо высокое, святое. Признаем со смирением, что, если человек обладает здоровьем, силой, талантом, богатством и если у него все удачно идет на земле, нужно, чтобы душа его вполне увлечена была Евангелием, чтобы воздыхал он о Боге и духовном царстве Его; признаем, что между нашими рассуждениями по Евангелию и нашим истинным настроением существует в этом отношении часто как бы смешной контраст, если только можно выразиться так, и что, если христианство нашего времени заставило прозвучать печальные струны души, заговорило о великих скорбях и об идеальных стремлениях,— этот язык, на самом деле, кажется крайне высокопарным и даже пустым для того, кто видит, как наша жизнь легко удовлетворяется, как поглощается она современными интересами, материальными удобствами и светской суетностью.

И все же, что нужно нам для того, чтобы этот язык стал искренним? Скорбь. Скорбь не только с ее ударами, но и с трудным испытанием терпения. Тогда только наше сердце понимает впервые то, что оно до тех пор только провидело. Христианам, думающим, что они любят Бога, нужно самим пострадать, нужно самим испытать земные разочарования, чтобы научиться воздыхать о том мире, где царствует правда. Прошли ли мы все чрез это испытание?

Вы любили, например, говорить о царстве правды, о торжестве справедливости. Размышляя о всех несправедливостях, угнетающих людей, весьма часто ваше воображение уносилось к тому времени, когда дело Бога восторжествует. Вы думали, может быть, что мечтать таким образом — значит ожидать царства Бога. Вдруг вы делаетесь жертвой несправедливости; она пронзает ваше сердце, как заостренная отравленная стрела; вы чувствуете, как коварная рука терзает зияющую рану! О, тогда вырывается у вас молитва пламенная, искренняя! Это уже не полет вашего воображения, это вопль вашего сердца, призывающего праведного Судию! Все притеснения мира открываются вам в их мрачной действительности, и с рыданиями призываете вы день высшего удовлетворения.

Не правда ли, что тогда перед вами как бы разрывается завеса и тогда вы видите в действительности перед собой всех тех, которые страдают, страдают, увы, без сочувствия; всех тех, которые не имеют ни ваших утешений, ни ваших средств? Ваше собственное страдание освещает более ярко, более сильно отчаяние чужих страданий, и вы с большею горячностью призываете царство Утешителя.

Таким образом, переживая горькие испытания, душа наша научается стремиться к жизни небесной и чаять открытия царства вечной истины. Вздыхая о самих себе, мы, естественно, воздыхаем и о мире и присоединяем нашу молитву к тому великому вздоху всего творения, о котором говорит Ап. Павел: «Ибо тварь с надеждою ожидает откровения сынов Божиих,— потому что тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего (ее),— в надежде, что и сама тварь освобождена будет от рабства тлению в свободу славы детей Божиих. Ибо знаем, что вся тварь совокупно стенает и мучится доныне; и не только она, но и мы сами, имея начаток Духа, и мы в себе стенаем, ожидая усыновления, искупления тела нашего. Ибо мы спасены в надежде. Надежда же, когда видит, не есть надежда; ибо, если кто видит, то чего ему и надеяться? Но когда надеемся того, чего не видим тогда ожидаем в терпении (Рим. 8, 19—25).

Чаять, надеяться и ждать — вот наше призвание. Мы служители, хозяин которых в дальней стороне, и мы бодрствуем, ожидая его возвращения (Лук. 12, 32—37). О, сохраняйте в самой глубине вашего сердца это великое чаяние, не допускайте, чтобы этот небесный огонь в душе угас от дуновения, равнодушия или неверия. Вам придется бороться со всеми искушениями, сомнениями и испытывать горечь души от насмешек неверных. Выть может, вам будут говорить: где обетование пришествия Его? (2 Петр. 3, 4). Будут и вам говорить о Евангелии как о постепенно теряющем силу свою, и скажут, что Бог не вступается более для защиты дела Своего; или противопоставят кажущейся слабости и разделению церкви, упадку и измене тех, которые отступают от знамени Христа,— скептицизм ученых и даже враждебное отношение к религии вашей. Ну так что же? Подобно Симеону, живите чаянием, ожиданием, надеждой; пусть Слово Бога неизменно будет вам прибежищем и, утвердившись на этой скале, ждите, ждите еще. День Господа настанет! Когда же начнет это сбываться, тогда восклонитесь и поднимите головы ваши, потому что приближается избавление ваше (Лук. 21, 28). Но в самый день воздаяния еще более будут счастливы те, которые, не видев его восхода, умерли со взорами, обращенными к Востоку, и никогда не сомневались в верности Бога. «Верен Призывающий вас, Который и сотворит сие» (1 Фес. 5, 24).

Кроме твердости надежды, вторая отличительная черта, поражающая нас в старце Симеоне, это — величие его веры. Что видит он в Иерусалимском храме? Бедного Младенца, принесенного бедными. Что может быть более превратного и более неопределенного, как будущее бедного Малютки? И в этом Младенце он открывает Того, Который должен сделаться славой Израиля! И, что еще более поразительно и совершенно чуждо уму еврея,— Того, Который осветит и возродит язычников! Какая чудная будущность! Симеон созерцает все человечество как свиту Младенца, Которого он несет на старческих своих руках. Никогда еще такие великие надежды не покоились на таком слабом основании; никогда не было веры более смелой, которая парила бы так в светлое будущее человечества по указанию Слова Вожия. И что же, ошибся ли Симеон? Я обращаюсь к самому неверию. Пусть оно скажет нам: не осуществились ли все события, предсказанные им? Не стало ли имя этого Младенца не только славой Израиля, но самой высшей славой человечества? Не возродились ли действительно через Иисуса язычники и не образовали ли они одну духовную семью (какое восхитительное имя!), которая постепенно увеличивается и надеется принять в свои объятья все человечество?

Что же, есть ли в нас вера Симеона? Сравним на минуту наше положение с положением Симеона. Симеон поверил, когда Иисус был Младенец. Вот уже девятнадцать столетий как Иисус живет и дает жизнь миру. Симеон поверил, когда Иисуса сопровождали только Иосиф и Мария. Мы же видим Его окруженным пророками, которые возвещали о Нем, Апостолами, которые проповедовали о Нем, искупленными всех пережитых веков, которые всему миру возглашают, что они в Нем Едином нашли прощение, свет и мир. Симеон поверил, когда Иисус еще ничем не проявил Себя. Мы же видели Его служение, Его несравнимую жизнь, Его необъяснимые чудеса; мы видели, что Его дело растет и развивается, что

Его Евангелие, везде сильное, ведет повсюду неутомимую войну с неправдой, заблуждением, грехом; Его Церковь, много раз близившаяся к погибели, всегда поднималась и росла, несмотря на угрозы, презрение и преследования; мы видели Христа, совершающим вокруг нас, в самой глубине душ, дело в высшей степени поразительное и неопровержимо Божественное: превращение воли, обновление чувств, дивное изменение всего человека. Мы видели Его овладевающим сердцами в настоящее время точно так же, как и в то время, когда взор Его останавливался на Закхее, чтобы любовью и всепрощением привлечь к Себе. Видели что может и что значит Его имя в горьком искушении страдания или в торжественную минуту смерти, когда иллюзии более невозможны, когда человеку во что бы то ни стало нужно прощение, ибо он должен предстать пред Высшим Судьей. Иные из нас приняли с умирающих уст вместе с последним благословением — это обожаемое имя, Которое заключало в Себе целую жизнь веры, любви и долгого чаяния.

И это не все еще. Симеон поверил, когда Иисус ничего еще для него не сделал. А мы? Мы видели Его любовь во всем ее величии, мы приведены были к подножью Креста Его! Нам проповедовали о Его неизреченном милосердии, о таком Его великом смирении и уничижении, что тело Его, которое Симеон держал на своих руках, покрыто было ранами от бичевания и пронзено было гвоздями; что глаза Его тщетно искали тогда лицо Отца, оставившего Его; что уста Его произносили самые высокие и самые чудные спасительные слова во время ужасающей агонии. О, непостижимая Любовь! И, увы! Давно мы все это знаем, и иногда бывает тронуто и даже потрясено сердце наше от представления сего, но, когда нужно показать нам твердость и силу веры, то бываем нерешительны, не уверенны и отступаем. Мы или удерживаем для самих себя сердце, которое

Бог просит у нас (Притч. 23, 26), или, руководясь низменным расчетом, мы решаемся отдать Ему сердце только тогда, когда мир не захочет более удерживать его!

Но я слышу ваше оправдание: «Вера не повелевается»,— и прибавите, что Симеону легко было верить, потому что он был предупрежден Духом Святым. О, я хорошо знаю и отвечу вам, что вера не повелевается! Бог не насилует никого. Не для того, чтобы рабы Ему служили, послал Он на землю Сына Своего; чтобы овладеть нами Он привлекает нас, нежно призывает; это и есть то, что Писание называет влечением Духа Святого. Но кто из вас уверит меня, что вы никогда не чувствовали этого влечения и что вы имеете право сказать, что Бог вас не предупреждал?

Я не знаю вашей внутренней жизни, но я знаю свою жизнь, а «сердце человека отвечает сердцу человека». И потому, умоляю каждого из вас, забывая о всех других людях, допросите себя пред Богом: не чувствовали ли вы когда-нибудь в своем сердце тайный голос, призывающий вас к Иисусу Христу. Он различен. Этот таинственный голос не для всех звучит одинаково: для закоренелых грешников Он часто гремит, подобно страшному грому, но для маленького ребенка, читающего Евангелие у ног своей матери, это — голос Доброго Пастыря агнцев, полный нежности. Не слышали ли вы Его? Он напоминал вам о ваших прошлых ошибках, о том, чего вы втайне стыдитесь; Он в тишине, вдали от людского шума, говорит вам о Боге, о суде, которого вы не можете избежать, и о вечности, ожидающей вас. Он смущает ваши преступные радости и растворяет их раскаянием. Это Он, Который, когда вы стараетесь забыться в безумных волнениях, пишет на вашей совести те слова, какие таинственная рука начертила во время пира Валтасара на стене двора: «Ты взвешен и найден легким». Он заставляет вас так хорошо понимать, сколько есть в земной жизни мелочного, холодного, пустого и смешного. Он заставляет вас стремиться к любви чистой, к жизни святой, к миру внутреннему; Он призывает к бесконечным радостям неба, к общению с Богом, ко всему, что есть великое, небесное, благое; Он трогает теперь ваше сердце воспоминанием всего радостного о младенчестве Христа, и наконец, Он в эту самую минуту убеждает вас, что я вам говорю правду и раскрываю только вашу собственную жизнь.

Итак, голос, который смущает вас, пугает и привлекает,— это голос Духа Святого. Не говорите же, что Бог вас не предупреждал, не говорите, что Он вас не звал и не свидетельствовал о Себе! Не отрицайте подобным софизмом самые очевидные истины Его милосердия; не приписывайте Богу вину, за которую вы одни ответственны; к неверию не прибавляйте неблагодарности, и ныне, когда услышите глас Его, не ожесточите сердец ваших (Евр. 3,15).

Я показал, как Симеон ожидал своего Спасителя и как он уверовал в Него в тот самый день, в который Иисус был принесен к нему. Нам остается рассмотреть, какие чувства пробуждает в его душе чаяние, оправдавшееся верой его:

Радость души, которая блаженствует как бы в объятьях благости Бога. Радость, которая излилась в этом чудном гимне: «ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром»! Будьте радостны! Пусть ваша радость будет подобна радости Симеона. Что же служит основанием его радости?

Божественный мир: «ныне отпускаешь раба Твоего, Владыко, по слову Твоему, с миром». А на чем основывается мир этот? На уверенности в спасении: «ибо видели очи мои спасение Твое». Выло ли Симеону откровение о том, какой ценой совершено будет это спасение, я не знаю, но мне видно, по крайней мере из его слов, что он думал тогда об искупительных страданиях, потому что он пророчески возвещает Марии: «и Тебе Самой оружие пройдет душу» (Лук. 2, 35). Он веровал, согласно пророчествам, что спасение совершено будет искуплением и что это дало мир душе его. Вот что должно быть основанием и нашей радости! Если открытая перед нами вечность внушает нам только тягостную мысль, если представление суда Вожия только смущением и страхом наполняет душу нашу, если утешительные обетования Евангелия с учением о всепрощении не для нас и сердце наше закрыто для голоса этого благовестил, то возможно ли говорить, при всем этом, о мире и радости души? Мир — только в истине; которая одна освободит (Иоан. 8, 32), и эта истина для нас, грешных, только в прощении, когда Сын Божий освободит нас от плена греха и смерти (Иоан. 8, 36; Лук. 4, 18; Ис.61, 1—2). Если слово это не вмещается в нас, то мы умрем во грехах наших (Иоан. 8: 37, 24, 21).

На колени, брат мой, сестра моя, на колени, к ногам нашего Спасителя! На колени, если нужно, со слезами, на колени, с сердцем сокрушенным! И не говорите мне, что я приношу вам печальную весть, потому что вместе со всей церковью я могу вам ответить, что если есть на земле радость великая, неизъяснимая, радость, перед которой бледнеют все радости мира и которая делает нас настолько блаженными, что сами Ангелы радуются за нас, то это именно радость грешника, раскаявшегося и прощенного (Лук. 15, 10).

Пусть же эта радость озаряет все наше существование и пусть окружающие нас, видя свет этой радости, исходящей из глубины кающейся души, чувствуют, что небесный мир снизошел в нас. Евангелие заповедует радоваться и радость делает нашим законом. Кто может оценить нежное, но неотразимое влияние этой святой радости на других! Сколько неверия, ожесточения и озлобления исчезло при ее соприкосновении с холодными сердцами, подобно тому, как оттаивает и согревается от живительных лучей небесной теплоты ясного утра почва, затвердевшая в морозную ночь!

Будьте радостны, наконец, так, чтобы сладостный покой души вашей не боялся быть нарушенным видом страданий, не боялись бы вы быть встревоженными эгоистично, избегая общения с плачущими и страждущими. Радость христианская открывает сердце, она непрестанно расширяет его, потому что это святое чувство нераздельно с чувством Евангельской любви; одно только ослабляет истинную радость христианина и одно только способствует замиранию ее — это горькое сожаление, что слишком мало мы любим.

Иди же, брат мой и сестра моя, не только навстречу горю и бедствиям, но и к тем, кто оскорбил вас и кого отдаляет от вас чувство недоверия, зависти, пренебрежения или злобы, омрачающее светлое настроение души вашей! Скажите в сердце своем пред ними, что видели ныне очи ваши Спасителя (Лук. 2, 30—31) уничиженным и потому ваше самолюбие сломилось. Пойдите к тем, которые страдают от нужд и бедности, к «труждающимся и тяжко озабоченным, милости Божьей и помощи требующим», и скажите в душе своей пред ними, что видели ныне очи ваши Спасителя, явившегося бедным беспомощным Младенцем, и потому тронулось сердце ваше. Пойдите к огорченным, обиженным, болящим и ко всем многоразлично страждущим и поведайте их разбитым сердцам своим нежным, сочувственным голосом, полным любви, что ныне, вместе с пророчеством о мече, пронзающем душу, явлено небом очам всех верующих сердец видение спасения жертвой Искупителя, как откровение великой радости всем людям, которое одно только может поднять, осветить, возродить и утешить — чаянием блаженной, вечной утехи! (Лук. 2, 10—11).

 

2-3, 1977, «Вестник истины»

Мир в Боге.ру

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: