Свидетельство евангельского христианина, четверть века проведшего в тюрьмах за имя Божье

В категориях: Личное освящение - свеча, зажженная во тьме

Страничка узника веры

 

Жизнь Сергея Терентьевича Голева прошла через многие страдания и скорби. Почти четверть века провел он в тюрьмах и лагерях за имя Божье, но это не лишило его святой ревности в служении Тому, Кому он однажды посвятил свою жизнь.

Он нес живое слово правды везде и всем, с кем бы ни соприкасался. Радость покаяния грешников и помощь Божья были ему вознаграждением за трудный жизненный путь.

Рассказывают, что когда Сергей Терентьевич отбывал последний срок заключения и его спросили: какое его заветное желание, он ответил: «Умереть за Господа за колючей проволокой...».

Но Господь судил иначе.

Вернувшись из заключения, тяжело больной, Сергей Терентьевич очень скорбел, что не может, как прежде, принимать деятельного участия в служении Совета церквей, посещать друзей и свидетельствовать о Господе. И Бог усмотрел весьма славное служение Своему преданному слуге и послал ему дар исцеления больных. И если брат не мог никого посещать сам — многие приезжали к нему и по его молитвам получали исцеление.

Сергея Терентьевича не раз просили рассказать верующим о своей жизни и поделиться о богатстве испытанных им Божьих благословений, но он всегда отказывался и говорил, что не стоит воздавать честь человекам и что все сделанное в его жизни — сделано Богом. Но когда сказали, что это очень полезно будет для молодежи, он согласился, но лишь с тем условием, что его свидетельство не будет опубликовано при его жизни.

Теперь, когда брат отошел в вечность, мы еще с большим интересом читаем эти строки, записанные с его слов, которыми и желаем поделиться с вами, дорогие братья и сестры.

Свидетельство Сергея Терентьевича Голева

Я родился в 1896 году в Рязанской губернии, Спасского уезда, в селе Иванковов бедной крестьянской семье. Окончил 4 класса сельской школы. С раннего детства я научился читать и любил различные книги.

Отец мой и мать были православными, глубоко религиозными людьми. В доме у нас было два Евангелия, выданные за отличное окончание школы мне и старшей сестре. Мама часто просила, чтобы я ей читал Евангелие, но в нем я ничего не понимал, оно казалось мне скучным. Я считал, что Евангелие больше написано для того, чтобы угождать Богу.

В 1908 году в нашем селе началось духовное пробуждение. Мой дядя, Кондратий Дементьевич Конкин, принял евангельскую веру. Я считал его поступок неблагоразумным и думал: если он хочет спастись, то усердно молился бы Богу, исполнял все уставы православной веры и имел бы жизнь вечную. После крещения он стал на труд Божий, и в скором времени у нас образовалась община. Сразу же на него обрушились гонения. В то время евангельские христиане подвергались гонениям от царского правительства и православных священников.

Дядя много говорил мне о Христе, но духовная почва моего сердца была подобна дороге: семя Слова Божьего клевали птицы и топтали прохожие.

В 1910 году нашу церковь посетил известный духовный работник Федор Иванович Санин. Я первый раз в жизни попал на собрание, брат разъяснял притчу о сеятеле. И здесь семя Слова Божьего запало в мое сердце. Размышляя о слышанном, я всем существом пожелал быть почвой благоугодной для Господа и приносить плоды для Царствия Божьего. Вот так совершился поворот в моей жизни; Господь дал мне силы познать Его святую истину.

После обращения, меня долго преследовал стыд, потому что надо мной смеялись и издевались товарищи. Но Слово Божье укрепляло меня. Особенно слова из Ев. Луки 9, 26: «Кто постыдится Меня и Моих слов, того Сын Человеческий постыдится, когда придет во славе Своей...» Хотя я молился Господу, но на душе у меня было как-то неспокойно. Кроме того, я не мог избавиться от некоторых греховных привычек, что меня очень огорчало. Старшие братья мне подсказали: это потому, что у тебя нет в сердце Христа, а только Он с тобой рядом. Приняв этот добрый совет, я начал молиться, чтобы Христос вселился в мое сердце и стал моим Спасителем. Наступил день и час, когда Господь посетил меня и дал мне радость спасения. При чтении Слова Божьего, мне стали постепенно открываться истины, которые раньше были непонятны. Слово Божье уже не обличало, а радовало меня; я был освобожден от недостатков, отягощавших меня ранее. Так началась моя христианская жизнь.

Наша церковь выписывала все христианские журналы, которые в то время выходили: «Христианин», «Баптист», «Слово истины» (изд. Тимошенко), «Вестник армии спасения», «Гость», «Друг молодежи», листок «Сеятель».

Чтение журналов способствовало моему духовному познанию и укреплению в вере.

В это время у нас из 20 человек организовался юношеский кружок. Церковь поручила мне руководить им, хотя я по молодости еще не был крещен.

В 1914 году я был призван в армию. В 1917 году, после двухлетнего пребывания в окопах, здоровье мое сильно пошатнулось: я заболел бронхитом.

Карманное Евангелие всегда было со мной неразлучным спутником. В нем я находил утешение от скорби. Как народ Израильский при реках Вавилона вспоминал о Сионе, так и я вспоминал о нашем мирном христианском кружке и о нашей церкви.

И вот по болезни я попал домой на два месяца и сразу же принял крещение. Затем я вернулся в армию и служил до 1924 года. Потом возвратился на родину и стал работать в церкви благовестником.

В этом же году вступил в брак с членом нашей церкви — Дарьей Васильевной Кузнецовой.

В то время была величайшая свобода. Мы имели право собираться в клубах, школах, народных домах, которые власть охотно предоставляла нам.

Господь позволял и мне участвовать в евангелизации и посещать окружающие села и деревни с целью благовестия.

В 1925 году, однажды на собрании брат Ф. И. Конкин говорил в проповеди, что свобода, которую мы имеем, будет очень недолгой. Нам трудно было этому поверить, но спустя 3 года эти пророческие слова сбылись. (Впоследствии Ф. И. Конкин был сослан на 5 лет в Сибирь, в г. Кузнецк, где проповедовал Слово Божье. После покаяния и обращения нескольких душ к Господу, в том числе одного бухгалтера, брат Конкин был осужден на 10 лет лагерей, но по состоянию здоровья был актирован и в 1935 году вернулся на родину. В 1937 году он был снова арестован. Как было слышно, этап стариков, в котором, по-видимому, был Конкин, направили из Рязанской тюрьмы в Рыбинск, где строилась плотина. Никаких известий больше о брате не было. Его жизнь окончилась в узах и страданиях за имя Господа).

В 1930 году, вовремя коллективизации, в нашем селе был большой пожар. Сгорело 52 дома, в том числе и молитвенный дом, построенный и зарегистрированный при царской власти, и собрания часто проходили в моем доме.

Работал я в колхозе животноводом.

В 1937 году за евангельскую деятельность меня арестовали. Тройка НКВД по вымышленному обвинению заочно приговорила меня по ст. 58 п. 10 к 10 годам лишения свободы с отбыванием в дальних лагерях.

Меня привезли в лагерь в Карелию (ст. Кочкома). Я беспокоился о своих пятерых детях (старшему — 13, младшему — год). Мы вдвоем с женой их с трудом кормили, а теперь они как будут жить?..

В это время все верующие были подвержены разгрому. Большинство тружеников на ниве Божьей оказалось в тюрьмах и лагерях, многим давали по 25 лет. Поэтому семьям репрессированных братьев почти не оказывалось никакой помощи, да и некому было ее оказывать, потому что многие верующие были напуганы и не проявляли никакой деятельности, а иные даже отступили от истины.

Положение в лагерях было очень тяжелое: голод, холод, бараков не хватало. Из дому мне прислали две посылки. Зная, что они отрывают от себя последнее, я запретил им присылать.

Во время моего ареста у нас в доме была взята большая Библия с картинками; когда милиционер листал ее, то выпали тетради. Эти тетради жена мне прислала, и я пользовался ими для духовного подкрепления.

В лагере за проповедь Евангелия добавляли сроки. Мною овладел страх и я думал, что пришло время, когда нужно молчать о Христе. Такое решение я подкреплял 136м Псалмом, где написано: «При реках Вавилона... там сидели мы и плакали... когда вспоминали о Сионе. На вербах посреди его повесили мы наши арфы». И я также решил свою «арфу» проповеди Слова Божьего повесить на сосну карельскую и спасать душу свою, чтобы не получить дополнительного срока. И так я молчал целый год.

Долго бы я оставался в таком состоянии, но Господь наблюдал за мной. Однажды, когда я дежурил в ночную смену на смологонке, прогорел котел, в котором из пней выплавлялась смола. Случай этот обычный, но для меня он обернулся особенной стороной. Начальник колонии никогда раньше не приходил, а тут вдруг пришел и спрашивает прораба: «Все ли у вас благополучно?» Прораб доложил, что прогорел котел.

—    Кто виновен в этом? — спросил в сильной ярости начальник.

Прораб свалил вину на меня, будто я проспал. Начальник поверил без всякого расследования и распорядился посадить меня в карцер. Это было 20 ноября. На улице мороз — 15 градусов, а в карцере — щели, в которые можно просунуть руку, так что температура там была такая же, как на улице, а я в одной телогрейке.

Здесь, в уединении перед лицом Божьим, я понял свою неправоту в том, что взялся сам спасать жизнь свою. И вот результат: за 12 часов я так озяб, что если бы меня оставили на ночь, то я замерз бы окончательно. Там я со всей серьезностью раскаялся пред Господом, и Он, любящий миловать, простил меня.

В 9 часов вечера меня выпустили. Придя в теплый барак, съел ужин и быстро уснул. И вижу сон: стою я на коленях на зеленом лугу, покрытом цветами. Луг был залит неземным светом. Вижу, ко мне идет Иисус Христос, облеченный в золотые одежды, и венец на голове Его. Он подошел и положил мне на голову руки. В этот момент все мое существо наполнилось радостью. Страх, мучивший меня, как бы сгорел; я получил духовную силу, которая и пребывала со мной до конца.

Остальные 9 лет заключения я не боялся говорить о Христе. Были обращения в лагере, чему я очень радовался, и вместе мы утешались, что Господь с нами.

Вскоре после этого меня отправили за 800 километров в г. Петрозаводск. Уже в вагоне я нашел верующего брата. Когда нас пригнали в лагерь, сразу же повели в баню. Вижу, в углу сидит старичок-банщик. Слышу, он тихо поет гимн: «Приди, друг, к Иисусу...» Подойдя к нему, я спросил: «Ты брат?» Он сказал: «Да». Так он отыскивал своих, и отыскал уже 7 братьев. В его котельной мы имели возможность собираться. Так Господь вновь Своей любовью возобновил мой труд на ниве Божьей.

Слова Божьего у нас не было. Получить Евангелие было не возможно, так как посылки обыскивались. Но что невозможно человеку, возможно Богу. Получаю я от родной сестры из Пскова посылку, в которой был мешочек с сахаром и коечто другое. Все было подвержено тщательному осмотру, но этот мешочек Господь запретил осматривать надзирателю; он его пощупал и бросил мне. К удивлению и нашей общей радости, там оказалось Евангелие! В котельной при свете огня мы читали настоящее живое Евангелие, а не обрывки из нашей памяти.

Во время моего пребывания в лагерях эта Книга хранила себя и меня и доставляла великую радость. За эти годы были десятки обысков, и если бы ее обнаружили, то взяли бы, потому что она является запретной. Сколько раз я по своему малодушию хотел закопать ее в песок от обысков, а также чтобы она не попала в руки курильщиков. Но Господь укреплял и устранял все сомнения, и эта Книга была со мной.

Однажды был такой случай. Брат попросил у меня почитать Евангелие, я дал с обычным предостережением. Тут раздалась команда на ужин. Он быстро положил Евангелие в карман и побежал. После ужина он вымыл котелки, поставил их и хотел достать Евангелие, но увы! — его не оказалось.

Кто не был в лагере, тот не может представить той обстановки. Люди, курящие, дрожат над каждым клочком бумаги, из которого можно свернуть папиросу.

Я очень сокрушался, что мы лишились этой драгоценной Книги, которая была нам назиданием, утешением и радостью. Мы поняли, что в этих условиях эту Книгу нам может возвратить только Тот, Кто ее послал. Мы с братом залезли на верхние нары, упали ниц и в горячей молитве обратились к Богу, для Которого нет ничего невозможного. Когда мы встали с молитвы, то Евангелие лежало возле нас, его подбросили.

В последние 3 года моего срока нас перебросили на юг, в Саратовскую область.

Господь, любящий, послал мне большую радость: ко мне приехал старший сын. Он привез мне передачу и немного денег, после чего я уже не голодал.

Там обратились к Господу один юноша и прораб, и мы каждый день имели общение, читали Слово Божье и радовались в Господе. Бог помогал мне все 10 лет.

14 ноября 1947 года я освободился и направился на родину к своей семье.

Старший мой сын был в войну мобилизован и служил в войсках связи. Господь ему чудесно сохранил жизнь: он даже не был ранен. Второй сын работал на транспорте помощником машиниста.

И вот мы все собрались домой. Сколько разговоров было у соседей! «Дарья Васильевна,— говорили они жене,— какая ты счастливая, что муж твой и сыновья живы, и вся семья в сборе». Мы благодарили Господа, Который поистине чудом сохранил и меня и сыновей.

Когда я ехал из лагеря домой, утомленный этой 10летней каторгой, то мой «ветхий человек» предъявлял мне такое требование: теперь ты знаешь, как тяжело быть в лагерях, сколько там погибло людей... Вот ты приедешь домой, и тебе нужно какое-то время молчать, не проповедовать о Боге, иначе дадут новый срок.

Десять лет я был под конвоем, и мы нигде не могли совершать вечерю Господню. Я так желал участвовать в ней, что, закрывая глаза, слышал гимн, который мы всегда пели во время вечери: «Я есмь овца Иисуса...»

Поезд подошел к станции Проня. Здесь жила моя семья, но в каком доме — я не знал, так как жена, пока я был в лагере, продала наш старый дам и купила худший, чтобы доучить детей. Когда я вышел, около моего вагона стояли два мальчика, лет 11—12. Я не ожидал, что меня могут встречать, но все же присмотрелся к ним. Вижу, один похож на моего младшего брата. Я спрашиваю: «Мальчик, как тебя звать?» Он говорит: «Ваня». (Моего младшего сына тоже зовут Ваней!) Все же, не доверяя, я снова спросил: «А как твоя фамилия?» Когда он ответил, то из глаз моих полились слезы. Это был мой сын! Когда меня арестовали, ему был год...

«Ваня, ведь это — я, твой отец!» — сказал я. Он тоже заплакал. Мы обнялись. Он схватил мой чемодан и повел меня домой.

Соседка издали увидела, что Ваня идет с чемоданом, а с ним какой-то человек, побежала к моей жене: «Дарья Васильевна, Иван твой, наверно, отца ведет!»

Из дому вышли: жена, дочь и два сына. После молитвы благодарения Господу домашние рассказали о великих трудностях, которые они испытали не меньше, чем я...

На следующий день было назначено собрание с хлебопреломлением. И здесь Господь позволил мне участвовать в этой великой заповеди Его, по которой так томилась душа моя. Прежние мои мысли об осторожности рассеялись... Братья предложили сказать слово, и я говорил.

На собрании я заметил одну сестру старушку (она недавно приехала из Польши), которая особенно радовалась моему возвращению из лагеря и благодарила Господа больше всех. Я ее спросил: «Сестра, мы с тобой видимся первый раз, почему ты так радуешься?»

Она мне сказала, что 5 лет назад прибыла в нашу местность и увидела, как моей жене тяжело воспитывать пятерых детей без всякой помощи. «Из лагерей большинство не приходят, я знала,— говорила сестра,— я не имела средств помочь твоей жене, но я положила в своем сердце просить у Господа, чтобы Он сохранил тебя в живых и чтобы ты пришел домой. Каждый день я об этом много молилась. Теперь я вижу, что молитву мою Господь услышал. Как же мне не радоваться и не благодарить Господа!»

Сестра эта любила Господа, и я понял, что Господь меня спасал по ее молитвам. (Через год она умерла. Эта сестра была одинокой и жила на квартире. Случилось, когда хозяйка вышла на огород, она стала на молитву, и так на коленях отошла в вечность. Господь взял ее к Себе).

Вскоре я устроился на работу десятником на строительстве моста. Но мою радость в жизни составляло служение Господу. В воскресные дни мы проводили по селам собрания. Господь обильно благословлял труд наш.

Через год я переехал в Псков. Там была большая духовная нужда. Местная община, численностью около 100 человек, была зарегистрирована. Пресвитером был Дементий Васильевич Васильев. Община жила «новой жизнью», управляемая старшим пресвитером Михаилом Сазонтовичем Капустинским.

Здесь первый раз в жизни мне пришлось встретиться с действиями старших пресвитеров. По общему мнению Псковской церкви он разрушал дело Божье. Кроме того, он присваивал церковные средства. Все общинные пожертвования местный пресвитер передавал Капустинскому. После обычного сбора Капустин ский предлагал членам церкви подписной лист для своих «нужд», и ходил по домам, таким образом вымогая деньги. Члены церкви просили меня помочь.

Братья вызвали Капустинского, чтобы поговорить с ним в присутствии общины. Беседа проходила в недружелюбном тоне. В каждом Капустинский старался находить пороки. Мне пришлось ему указать на его неправильные действия по отношению к церкви: о том, что он один заменяет собой и церковный совет, и кассира, и ревизионную комиссию. После долгой беседы он, в конце концов, согласился даже меня ввести в церковный совет, так как пресвитер сказал, что вся церковь желает этого.

Это было в субботу, а в воскресенье Капустинский руководил собранием как утром, так и вечером, и мне не предложил участвовать в проповеди. Местный пресвитер напомнил ему вечером, что братья и сестры недовольны этим. Капустинский подходит ко мне и при всех говорит: «Сергей Терентьевич, ты не обижаешься, что я тебе слова не дал?» «Нет, не обижаюсь,— ответил я,— пусть другие говорят, я этому рад». Он сказал: «Прости, брат», и поцеловал меня.

...А через четыре дня меня арестовали, и я оказался в Псковской тюрьме. Меня обвиняли в том, что я проповедовал Евангелие, даже предъявили мое заявление о вступлении в члены Псковской общины, которое Капустинский передал в качестве «вещественного доказательства».

Следствие закончилось скоро, потому что мне не предъявляли ничего несуразного, как было в 1937 году. «За принадлежность к контрреволюционной евангельской секте» по постановлению Особого московского совещания меня приговорили к пожизненной ссылке в Красноярский край. Но Бог не оставил меня.

Находясь в Псковской тюрьме, я испытал большие благословения, потому что верующие прилежно молились обо мне. Каждый день я получал передачу и кормил всю камеру — 20 человек. Заключенные видели, какую любовь имеют дети Божьи друг ко другу.

Кроме меня Капустинский предал еще троих братьев: Александрова (у него осталось 7 детей), Шунаева (он умер в заключении) и Н. Г. Тараканова, но его Господь чудно избавил от ареста.

В 1950 году в первых числах января я прибыл этапом в Казачинский район Красноярского края. Любящий Господь везде пребывал со мной, и я видел спасающую и укрепляющую руку.

Мне не хотелось перевозить свою семью в этот далекий край (от железной дороги 280 км). Зимой здесь мороз до 55°, а летом — страшная мошка и глушь таежная. Но Господь расположил сердца моих детей, и ко мне приехали два старших сына и дочь, которых послала мать. Мы построили дом. Все ссыльные завидовали мне: какой счастливый человек, что приехали к нему дети.

Весной 1951 года ко мне приехала жена. Старший сын для нас служил большим благословением, потому что через него мы имели общение с детьми Божьими, рассеянными по всему Красноярскому краю. С нами он прожил все семь лет.

Ближайшее место, где проводились собрания и совершалось хлебопреломление, находилось в 20 километрах от нас. В последние годы моего пребывания в ссылке я посещал эти собрания. К тому времени мне было уже 60 лет, я был инвалидом 2ой группы по болезни сердца. Ходить в день по 40 километров по бездорожью мне стало очень трудно.

Однажды в воскресенье мы вышли с 20летней дочерью на собрание в 5 часов утра. В будние дни по дороге ходили лесовозы, а в воскресенье все кругом было тихо. Дорога от нашего поселка шла в гору. Гора не такая крутая, но для моего сердца это было очень затруднительно. И тут мы услышали, что сзади идет машина. Мы были уверены, что шофер нас подвезет, хотя бы немного, но он не остановился. «Господи, почему же так произошло?» — шел я, рассуждая сам с собой.

Вдруг меня охватил сильный ветер. Мы шли густой тайгой, покрытой снежным инеем. Я посмотрел вверх на ветки деревьев — они не шевелились. Оглянулся на дочь, думая, что она заметила этот сильный ветер, но она молчала. Я както испугался, но вместе с тем ощутил прилив физической силы.

Пройдя 7 километров, мы обычно отдыхали, но на этот раз мы не остановились и шли дальше. Прошли еще 7 километров; стало рассветать. Я не чувствовал усталости. Если бы я шел один, то пошел бы еще дальше, но я вижу, что дочь утомилась. «Давай сядем, отдохнем», — говорю я ей. Мы присели. Она спрашивает: «Папа, почему ты так быстро шел? Я едва за тобой поспевала». Я боялся ей сказать что произошло, а сам думал: как несовершенны мои мысли — хотел подъехать немного, а Господь укрепил меня на весь путь. Пришли ко времени, братья были очень рады, мы провели торжественно утреннее и вечернее собрание. Но и на обратном пути я также чувствовал крепость, которую Господь мне послал посредством движения ветра.

После смерти Сталина была объявлена амнистия и мы вернулись из ссылки домой, в Рязань.

В этом же году я посетил своего старого друга — Михаила Васильевича Ванина, который после 15летнего заключения находился в ссылке в городе Ухте. Он мне поручил в Москве встретиться с Ильей Григорьевичем Ивановым, его другом, который обещал ему Библию и другую духовную литературу.

Встретились мы в доме Иванова. Во время беседы Иванов предложил мне работать во ВСЕХБ, так как я был освобожден от работы на производстве по инвалидности. Я в то время не знал о внутреннем состоянии ВСЕХБ, поэтому дал согласие работать. На следующий день Иванов познакомил меня с Жидковым и Каревым, с которыми состоялась пространная беседа. Они хорошо знали моего дядю Конкина К. Д. и решили принять меня в число своих служителей. Я заполнил анкеты для работы во ВСЕХБ. Потам я попросил разрешения взять отпуск на 2 месяца без содержания, так как я некоторых своих родственников не видел уже 20 лет. После этого я думал приступить к служению, куда бы меня ни послали. На это они дали согласие, и я отправился.

Прежде всего я приехал в Батайск, где жила моя сестра. Мы с ней пошли на собрание, и я передал привет от московских братьев: Жидкова, Карева и Иванова, выполняя их просьбу.

Пресвитер Сычев пригласил меня к себе домой и поинтересовался моей биографией. Я ему рассказал за что был арестован первый, а также второй раз. Я упомянул о том, что содействовал моему второму аресту М. С. Капустинский. Об этом он просил меня рассказать подробнее. До этого я думал, что Капустинский — единственная личность в братстве нашем, способная на предательство.

Сычев слушал с большим вниманием и как-то настороженно. И вдруг, к моему удивлению, он мне говорит: «Брат, и я такой...» Когда он мне это сказал, я был так поражен, что положил голову на руки и не знал что говорить и что думать...

Он, видя мое состояние, говорит: «Мы все такие... мы все должны давать сведения уполномоченным о всем, что делается в церкви и о чем бы они нас не попросили, и должны выполнять их задания».

Я тяжело переживал это страшное сообщение. Оно поразило меня.

Затем я поехал в г. Прикумск (Ставропольский край). Там я прожил у своей сестры месяц, проводил ежедневно собрания. Старшим пресвитером был Р. Р. Подгайский. То, что я услышал от Сычева относительно старших пресвитеров, мне хотелось проверить, и я спросил уместного пресвитера о Подгайском. Он мне сказал: «Подгайского как подменили. Он приезжает к нам и вместо Библии с кафедры читает газеты о достижениях советской власти. Нам тяжело это видеть, но сказать ему не осмелимся, а он побудет и уедет, не принеся нам никакого назидания».

Пробыв два месяца в поездках, посетив многие церкви, я увидел, что брат, открывший мне правду о разрушительной работе старших пресвитеров, был прав. И все же мне очень хотелось услышать об этом от И. Г. Иванова, который больше, чем кто либо другой знает тайну падения ВСЕХБ.

Перед тем, как вернуться в Москву, я побеседовал с пресвитером Рязанской общины Н. П. Болдиным, но тот меня так встретил, что даже не разрешил передать привет, — настолько он «добросовестно» выполнял распоряжения своих «старших братьев», т. е. уполномоченного и ВСЕХБ.

После всего этого я приезжаю в Москву. В молитвенном доме я встретился с И. Г. Ивановым. Нужно сказать, что при нашем свидании, во время приема меня на работу во ВСЕХБ, он проявил ко мне много внимания и сказал: «Мы будем большими друзьями». Поэтому я к нему обратился с открытым сердцем. Я ему не рассказал того, что говорил Сычев из Батайска, но сказал то, что сам видел за 2 месяца поездок по общинам.

Я видел, как Голяев в Р. говорил проповеди, на которые один брат, вставши, сказал: «Если ты еще будешь говорить так, мы тебя стащим с кафедры».

Я слышал о старшем пресвитере пьянице Беляеве, который пил до потери сознания и пришел на собрание с бутылкой в кармане. Об этом написали в Союз, но те ответили, чтобы его не отлучали от церкви, и его перевели в Смоленскую область, где он, будучи старшим пресвитером, из-за кафедры говорил даже нецензурные слова.

Все это я рассказал Илье Григорьевичу. Кроме того я напомнил ему, что дети Божьи страдали и сейчас страдают в лагерях, а вы здесь предали дело Божье.

Он долго слушал, а потом говорит: «Неужели ты видел одно плохое, а хорошего не видел?» В это время пришел дежурный и позвал Илью Григорьевича на длительный разговор.

В эту ночь я передумал еще раз обо всем, что я пережил, и о нашем разговоре с Ильей Григорьевичем, и я решил в другой раз как можно больше молчать, послушать, что он будет говорить. Я очень страдал за все дело Божье, которое оказалось в таком тяжелом состоянии.

Наследующий день мы опять встретились. Сели в уголок к кафедре, я ожидал, что он заговорит первый, и мы долго молчали. Наконец, он не выдержал, похлопал меня по плечу и сказал: «Все знаем, больше, чем ты сказал, знаем. Но скажи, что делать, что делать?..»

Он говорил это таким беспомощным голосом, что он пронзил меня до глубины души. Мы опять замолчали. Он мне представился Самсоном, которому остригли волосы, выкололи глаза, связали руки и посадили в дом узников, а потом заставили крутить жернова. И я подумал: если бы его спросить: «Самсон, зачем ты мелешь на врагов народа Божьего?», то он бы сказал так же: «А что делать? Освободиться у меня нет силы, а если не буду молоть, меня убьют, а я жить хочу!».

После этого свидания и молчаливого конца нашей беседы мы простились, и я до сего дня с ним не встречался.

Работать во ВСЕХБ после подобного «объяснения» для меня было немыслимо. Находясь в Москве в декабре 1957 года, я имел встречу с одной 85летней сестрой-старицей Пелагеей Ивановной Ивановой, уроженкой Рязанской области. Эта сестра, бывая на родине, посещала нашу общину в с. Иванково и своим присутствием всегда приносила благословение, так как была способной труженицей на ниве Божьей. Она работала диаконисой 30 лет с покойным В. Г. Павловым. Многие души она приобрела для Господа своими беседами, посещениями.

По окончании длительной беседы о всех благословениях, которые мы имели в прошедшие годы, она вдруг сказала: «А я не согласна со ВСЕХБ и его действиями». Меня это удивило. Тогда она рассказала, как приглашала Я. И. Жидкова и сказала ему: «Зачем вы соединились с властью, чтобы идти против истины? Ведь написано: «Дружба с миром есть вражда с Богом; кто хочет быть другом миру, становится врагом Богу». Он мне ответил: «Пелагея Ивановна, если бы мы не согласились, нам бы собрания не разрешили».

«А нужны ли Господу такие собрания, где нарушается Слово Его? — говорю я ему. — Саул некогда говорил Самуилу: скот, который мы оставили, волов и овец, мычащих и блеющих, мы оставили в жертву Господу. Но Самуил сказал Саулу, что Господу нужно послушание. Непокорность — такой же грех, как и волшебство, и непослушание то же, что идолопоклонство».

Яков Иванович молчал. Очевидно, трудно было ему возражать истине. Тогда ему я сказала: «Не будет вам благословения за то, что вы, нарушив волю Божью, согласились с миром сим разрушать дело Божье. Господь отступит от вас и разрушит дело ваше».

В 1958 году я приехал в Рязань. Зная состояние зарегистрированных церквей, подвластных уполномоченным (а народ Божий еще не понимал этого!), я начал работать среди незарегистрированных общин. В Рязани, в домике, где я жил, 3 раза в неделю собиралась вечерами молодежь и некоторые пожилые братья и сестры для духовно назидательных собраний.

Старшим пресвитером по Рязанской области был Булгаков Григорий Тимофеевич. В 1960 году мы с ним неожиданно встретились. Он сказал: «Вот я рад тебя видеть, Сергей Терентьевич!».

—    Почему? — спрашиваю я.

—    Да как же! Мы сейчас с Петром Александровичем Ивановым (пресвитер из г. Касимова) были у уполномоченного и он сильно ругал меня за то, что ты проповедуешь в незарегистрированных группах Рязанской области.

Булгаков долго журил меня за это. В конце я ему сказал:

—    Григорий Тимофеевич, давай поговорим о чем-нибудь назидательном.

—    О чем нам с тобой говорить?

—    Да хотя бы о пророке Ионе вспомним, которому Господь повелел идти в Ниневию проповедовать, а он не послушал и поехал в Фарсис. А потом мы знаем что его постигло за это непослушание... Нарушать повеления Божьи о проповеди Евангелия я не желаю, ибо это не останется безнаказанным.

И Господь заставил говорить ослицу человеческим голосом: Григорий Тимофеевич, оглянувшись вокруг (возле нас никого не было), сказал: «Да, уполномоченные хитро действуют. Сколько бы им нужно было сыщиков, чтобы наблюдать за нами, а они это делают через нас!».

В скором времени Булгаков привез «Положение» 1960 г., подписанное служителями ВСЕХБ. Он собрал церковный совет, пригласили и меня, хотя я в совете не состоял. Булгаков прочитал этот документ. На всех присутствующих, кроме пресвитера, «Положение» произвело потрясающее впечатление. Все молчали, никто не хотел говорить. Тогда Булгаков сказал, что если мы не примем и не подпишем этого «Положения», то собрание нам закроют, а если проведем его в жизнь, то собрания будут проходить так, как и проходили до сих пор.

Мне невольно вспомнились слова сестры П. И. Ивановой: «А угодны ли Господу такие собрания, где Слово Божье нарушается?». Я попросил слова и сказал: «Давайте напишем во ВСЕХБ: «Приняли к сведению» и тем ограничимся».

Но местный пресвитер Болдин говорит: «Сергей Терентьевич, если мы «Положение» примем, кто же посмеет его нарушить?»

А Булгаков сказал: «Только к неуклонному выполнению и руководству должны мы принять «Новое положение».

На следующий день собрали они двадцатку и убедили ее подписать «Положение». Булгаков уехал со «спокойной совестью», что выполнил свой долг.

После этого в Рязанской церкви произошло разделение. Отделилось около 40 человек. Конечно, всем было понятно, что разделение вызвано «Новым положением».

Я считал, что отделяться рано, что нужно поработать среди зарегистрированной церкви, чтобы было всем понятно что из себя представляют документы ВСЕХБ.

В один из дней, когда я усиленно молился, чтобы Господь удалил это разделение, я услышал голос свыше, который мне сказал: «Пойди в собрание и прочитай из 17й главы Евангелия Луки». Я думал: идти или нет, но голос повторился трижды. Меня объял такой страх, что я боялся заглянуть в эту главу.

В воскресенье прихожу я в зарегистрированное собрание и прошу пресвитера оставить церковный совет, что он и сделал, и читаю им, а там написано: «Невозможно не прийти соблазнам, но горе тому, чрез кого они приходят: лучше было бы ему, если бы мельничный жернов повесили ему на шею и бросили его в море...».

Они попросили меня разъяснить это место. Мне оно было совершенно понятно, но по их просьбе я стал пояснять:

—    Представьте себе такую картину: в молитвенном доме, в узком проходе между скамейками положили грязный большой камень, и всякий проходящий спотыкается и пачкается. Но пресвитер сказал бы: нельзя убирать камень, его положил уполномоченный, если уберем, то нам закроют собрание. Если бы это был обыкновенный камень, то ради сохранения собраний с неудобствами можно было бы смириться. Но «Новое положение» — это грязный камень, который препятствует нам исполнять волю Божью, поэтому нам нельзя с этим смиряться.

Председатель же церковного совета, А. В. Быков, считал: если «Положение» разработали наши старшие братья, то мы должны его принять. Они отвечают перед Богом, властью и всем народом за этот документ. И он крепко ратовал за «Положение» ВСЕХБ.

Уполномоченный, утверждая Быкова председателем церковного совета, мало его знал и после решил заняться его «воспитанием». Он вызывал его к себе и постепенно открывал, в чем состоит задача современного руководства церковью: не допускать детей в собрание, не говорить призывных проповедей, чтобы молодежь приобщалась к культуре: посещала кино и т. п. И когда он его пригласил в 4й раз, то откровенно сказал: «Мы идем к коммунизму, и дело религии нужно сворачивать».

И только тогда у Быкова открылись глаза и он понял, какой вред приносит церкви «Новое положение» ВСЕХБ и что оно ведет церковь к разрушению. Подчинив себя уполномоченному, она лишилась своего Главы — Христа.

У него созрело решение открыть все это церкви. Он собрал всю общину и заявил, что председателем церковного совета больше не будет. И когда он объяснил причину, у многих открылись глаза. Церковь пришла к единодушному решению: «Положение» устранить и отказаться от вмешательства уполномоченного, начать служение по Слову Божью, невзирая ни на какие последствия.

После этого в Рязани произошло объединение, и вся церковь единодушно служила Господу. Сразу же крестили тех, кому отказывал уполномоченный.

Уполномоченный донес об этом в райисполком. Через полгода в собрание пришли: секретарь райисполкома, начальник милиции и прокурор и заявили, что наше собрание по постановлению облисполкома закрыто, и приказали, чтобы мы не собирались. Мы им ответили: «Если вы здесь закроете молитвенный дом, то мы будем в 20 местах собираться, но собраний своих не оставим». Они не тревожили нас еще полгода.

В 1961 году дошло до нас первое послание Инициативной группы. Некоторые служители приняли его с опаской и даже хотели сжечь. Когда я прочитал послание, сердце мое возрадовалось и я благодарил Господа, что Он возбудил братьев, полагая души свои, выступить на борьбу с нечестием и отступлением.

Получив второе и третье послания, я прочитал их в церкви и призвал всех детей Божьих присоединиться к этому движению.

Для связи с братьями Инициативной группы церковь избрала меня, и вскоре Господь позволил мне встретиться с дорогими братьями: Геннадием Константиновичем Крючковым и Александром Афанасьевичем Шалашовым. Они предложили и мне принять участие в этом святом деле.

23 июня 1962 года мне впервые пришлось присутствовать на братском совещании Оргкомитета в Москве. С этого времени Господь по милости Своей благословил и меня совершать труд благовестника в числе служителей Оргкомитета. Я посещал многие общины со словом назидания и утешения.

Однажды мы с братом Быковым посетили детей Божьих в районе г. Шатска Рязанской области, и провели ряд благословенных собраний. После одного из собраний, когда все разошлись, к дому подъехала легковая машина. Вошел незнакомый человек в штатском.

—    Откуда вы будете? — обратился он сразу ко мне.

—    Из Рязани.

—    Предъявите ваш паспорт,— потребовал он у меня.

—    А вы имеете право паспорта проверять? — спросил хозяин.

Он достает из кармана удостоверение и показывает его нам.

Брат читает вслух: «Полковник КГБ...»

—    Я нахожусь в своей области и паспорта с собой не взял,— сказал я.

—    Вам придется проехать со мной до района,— приказал сотрудник КГБ.

Машину вел председатель колхоза, а мы с полковником беседовали. Приехали в Шатск. В помещении КГБ, на втором этаже, меня пригласили сесть в конце длинного стола, покрытого красным сукном. Вскоре правую и левую сторону стола заняли сотрудники КГБ, их было 6 человек, в том числе и прокурор города, он сел рядом со мной. Начался допрос:

—    Как вы сюда попали?

—    Я — христианин, и здесь есть христиане, с которыми мы имеем общение,— ответил я.

—    Знаете ли вы, что по советским законам у нас запрещена миссионерская деятельность?

—    Слышал я о таких законах, но я — христианин и подчиняюсь закону Христа, Который повелел проповедовать Евангелие и иметь общение с детьми Божьими.

Прокурор после этого спросил: «Были ли вы судимы за вашу деятельность?»

—    Был,— ответил я.

—    Какое вы несли за это наказание?

—    10 лет лагеря и 7 лет ссылки.

—    И вы не научились?

—    Я никогда не научусь, я — христианин и желаю исполнять повеления Христа.

Прокурор стал угрожать: «Мы за нарушение законов будем составлять дело».

Я ему говорю: «Вот и хорошо! Значит, моя вина для вас ясна, то, что я есть, для вас понятно. Начинайте составлять дело, я к этому готов!»

Они хотели припугнуть меня, но, видя, что я совершенно спокоен, пришли в замешательство. И здесь мне вспомнились слова Иисуса Христа: «И поведут вас к правителям и царям за Меня, для свидетельства пред ними и язычниками... не заботьтесь, как или что сказать; ибо в тот час дано будет вам, что сказать» (Мт. 10, 18—19).

Когда я вспомнил это, то встал и начал им свидетельствовать. Господь по слову Своему послал мне силу свыше, и я с ревностью им говорил: «Своим неверием вы не устраните Бога. Бог есть! И хотя вы Его не признаете, но придет время, как в этой Книге написано (Библия была в моих руках), вам придется встретиться с Богом и многие скажут холмам: падите на нас и покройте нас от лица Сидящего на престоле и от гнева Агнца. Что вы тогда скажете? Защитит ли вас неверие? Нет, оно вас не защитит, вы будете несчастны. И пока есть время, опомнитесь, чтобы не подпасть вам под это ужасное осуждение».

Сотрудник, сидящий слева от меня, слыша это, вскочил, побежал к двери и закричал: «Он нас агитирует!». Вслед за ним ушел другой, и так все вышли, последним удалился прокурор.

С полчаса я сидел один, ожидая решения земного суда. Потом пришел полковник, который меня привез, и грозным голосом говорит: «Следуй за мной!». Мы спустились вниз к дежурному милиционеру, и я просидел возле него еще два часа. Затем меня вызвал другой сотрудник и предложил написать расписку, что я сегодня уеду и никогда сюда не приеду.

—    Такой расписки я не напишу,— ответил я.

—    Почему?

—    А вдруг я приеду, и тогда, выходит, я обману и тебя и себя.

А 15 января 1966 года меня судили. До суда у меня была подписка о невыезде, но я выезжал на дело Божье, потому что я давал подписку, что буду вовремя являться к следователю. Братья: Н. Ф. Попов и Е. Н. Кудряшов уже были арестованы, а брата Быкова и меня под стражу взяли во время суда.

По нашему делу было допрошено более 50 свидетелей. Меня обвиняли в том, что проводил собрания у себя дома и в Сысоевском лесу, что оказывал материальную помощь узникам, вдовам, сиротам.

Прокурор меня спросил в ходе суда: «Ваша община не зарегистрирована, почему вы проводите собрания?»

—    Мы просили регистрацию, нам отказали. В Евангелии сказано, чтобы мы не оставляли своих собраний, вот мы и проводили. Вовремя Нерона христиане в катакомбах собирались, а мы — в лесах. Стыдно вам, должно быть, судить нас. 17 лет я отбыл в заключении, меня по вашим законам судили, потом по этим же законам реабилитировали, а сейчас снова по ним же судите,— ответил я.

Прокурор далее пояснял мне: «Закон запрещает вам оказывать материальную

поддержку друг другу. Это вам ясно?».

—    Это недобрый закон,— сказал я. — Христос велит помогать, и я должен исполнять то, что говорит Евангелие. Это основные заповеди Христа, и если я их не буду выполнять, то какой же я христианин? Сказано: «Вера без дел мертва... А кто имеет достаток в мире, но, видя брата своего в нужде, затворяет от него сердце свое,— как пребывает в том любовь Божья?» Если мы говорим, что любим Бога, а брата своего не любим, то мы лжецы. Я хочу выполнять заповеди Божьи. Знайте, граждане судьи и все слушающие, что я эти заповеди буду исполнять. Если это нарушение советских законов, судите меня, за это я готов страдать. Но пусть все знают, что меня судят за то, что я исповедую Иисуса Христа, а Он сказал: «Гнали Меня, будут гнать и вас». И сегодня гражданин судья и прокурор, хотя и не хотят, но выполняют эти слова Христа и не могут изменить их.

Мне 71 год. Уверовал я в юности, и с этого времени я проповедую Евангелие. За это я 17 лет был лишен свободы. Это еще больше укрепило меня в вере. Я всю жизнь чувствую заботу Бога обо мне.

Этот суд — праздник для меня. «Блаженны вы, когда будут поносить вас и гнать и всячески неправедно злословить за Меня. Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах». Поэтому у меня к вам, граждане судьи, нет никаких претензий, я благодарю вас»,— закончил я.

Суд приговорил меня к полутора годам, Быкова — к 2м, а брата Попова — к 3м годам лишения свободы.

В 1969 году я снова был в тюрьме. Арестовали меня в Воронеже, я приехал туда рукоположить брата. В субботу вечером я был в одном доме. Вдруг приходит человек, которого я до сих пор не знаю, и говорит: «Вас завтра арестуют», и ушел.

Мысли мои побежали: может, ночью уехать... (Там был еще брат, который мог рукоположить, но ночевал он в другом месте). А сам думаю: завтра соберутся и спросят: где Сергей Терентьевич? И скажут: уехал, сбежал. Тогда мой труд покроется позором. Господь дал мне сил остаться. Меня там действительно арестовали. Успел я только совершить молитву над братом, и тут пришла милиция: брата — в одну машину, меня — в другую, и отвезли в КПЗ.

Все время я переживал, что не докончил служение: рукоположить-то я рукоположил, а наставления не дал... Вдруг открывается дверь, и в мою камеру вводят брата, которого я рукополагал. Я так обрадовался и говорю: «Хотя здесь, брат, служение закончим. Ведь я тебе не все сказал, что надо было сказать». Брату этому дали только 15 суток. Он отсидел, выслушал наставление и ушел на свободу совершать служение. Я очень радовался, что Господь дал мне закончить дело, которому помешали на свободе.

Позже мне передавали много приветов из Воронежа и говорили: «Знали все, что ты был предупрежден об аресте, но остался».

Немного расскажу о суде. Правда, это был уже не такой суд, как раньше, когда нас судили заочно. На суде я не защищался, а свидетельствовал и говорил: «Этот суд я принимаю как должное, как необходимое, и какой бы мне срок ни дали, приму с радостью».

Господь давал силы для победы на суде. В ночь перед последней речью мне во сне явился Ангел и сказал слова из книги пророка Иеремии: «Смотри, не малодушествуй, чтобы Я опять не поразил тебя».

Когда нас везли на суд (нас было пятеро: три брата и две сестры), я им рассказал этот сон. Сестер это очень ободрило.

ВСЕХБ делал на нас доносы, и наши братья с первых дней пошли страдать по их доносам. Это нам было видно. И в этот раз меня арестовали по наговору ВСЕХБ. Мне, старому, больному, дали полный срок, даже года не сбросили, но любящий Господь был со мной.

Мне было очень тяжело сидеть в тюрьме, потому что там прокуренный воздух, а я — больной. И там от всего этого я так ослаб, что меня на прогулку выводили под руки.

Когда нас привезли в лагерь, меня привели в кабинет: по одну сторону офицеров человек двадцать и по другую. Начальник спрашивает:

—    Голев, за что тебя осудили?

Я сказал статью и срок.

—    Ты скажи за что?

—    Я проповедовал Христа распятого.

—    А ты Бога видел что ли? — спросил самый злоязычный.

—    Написано в Книге, которую я проповедую: «Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят»,— отвечаю им твердо,— знаю, что Господь со мной. Вам это, может, не совсем понятно, так я докажу фактами: вот все вы — сотрудники лагеря. Вы знаете, что значит быть в лагере с 1936 по 1946е годы. Там пять процентов живых осталось. А вот меня Господь сохранил, и я стою перед вами как свидетель этого. А я — человек-то больной, и раньше не обладал хорошим здоровьем...

Потом начальник говорит: «Какие у тебя к нам просьбы?». Смотрят, я — больной, старый, может, попрошусь: отпустите меня, пожалуйста.

Я говорю: «У меня к вам две просьбы: положите меня на нижней койке и поместите на первый этаж».

—    Первую твою просьбу выполним, а вторую — нет, будешь на втором этаже, там займутся твоим воспитанием.

Прихожу в отряд, а там только наверху койка свободная, я занял ее. Тут входит дневальный и говорит, чтобы я шел к начальнику; я пришел, а он мне объясняет: «Просил я уступить тебе койку внизу, а тот человек не соглашается; за непослушание я могу посадить его в карцер, ты согласен?»

Вот, думаю, работа начинается. Хотят, чтобы все знали, что не он его посадил, а я. Мне стало все понятно. «Нет,— говорю,— не сажай его, я обойдусь». Этого он не ожидал.

Потом меня в спецбольницу для заключенных отправили, где я пробыл 5 месяцев.

В больнице я много беседовал. Здоровье, конечно, слабело, я даже чуть не умер, но Господу угодно было, чтобы я остался жив. Больше пяти месяцев не имеют права держать здесь, и меня отправили в лагерную больницу. А мне безразлично, где быть, а сердце наполняла радость.

Пригнали в лагерь, я беседовал с главврачом: «Видите, я совершенно слабый, но радуюсь, потому что Господь со мной. Хорошо бы и вам познать Господа». Все остальное время врач относился ко мне хорошо, очень хорошо, я даже тапочки носил, мне разрешили. Господь был со мной.

В лагере было тысячу человек, и я много беседовал. Расскажу случай, который особенно меня тронул.

Однажды, когда я брился, со мной разговаривал парикмахер, а рядом стоял новый мастер. Он слушал нашу беседу, а потом говорит: «Кто скажет, что нет Бога, я ему в лицо наплюю».

Меня заинтересовал этот человек, я его приметил и однажды спросил: «Почему ты так сказал?» Он мне рассказал о себе:

«В детстве я был религиозный по-православному. Потом пошел в армию и забыл обо всем. Вернувшись, работал на комбайне. Сестры у меня религиозные. Мне было 28 лет, когда я женился на женщине, у которой был ребенок. Прошло немного времени и я узнал, что жена мне изменяет. Спьяну я ударил ее скальпелем. Дело передали в суд. Я думал, что за царапину 6 месяцев дадут, а дали 6 лет. У меня от отчаяния началась белая горячка, я все время кричал, и охранники решили меня проучить: пришли три человека с резиновыми дубинками и стали бить. Я ударил одного ногой. Тогда они решили меня убить. Собрались пятеро и стали бить насмерть; били долго, потом старший сказал: «Хватит, он уже готов». А я лежу и думаю: Господи, ну, теперь и смерть моя... И тут слышу голос за стеной:    «Анатолий, не бойся, Бог любит тебя, ты не умрешь». Этот голос стал меня утешать и наставлять на добро; я выздоровел».

Я стал говорить ему о Боге, он воспринимал. По три раза в день приходил ко мне, до отбоя засиживался, и я говорил: Господи, ради этого человека я готов еще 2 года быть в лагере».

Там были и другие обращения, но не такие яркие. В оперативку донесли. Меня вызвали, а я им сказал:

—    Помните, вы мне запрещали беседовать? А я отвечал, что буду беседовать. Я страдаю за то, что Христа проповедовал, и буду проповедовать! Вы слышали, что я говорил? Я для себя это право взял!

Я расстался с Анатолием в полной уверенности, что Господь поведет его Своим путем. Евангелия у него не было, и я ему нашел книги в библиотеке: Белинского, Гоголя, Толстого, Лескова и др. Там есть содержательные места и стихи из Библии.

22 года с половиной я был в тюрьмах и лагерях. Это время было самое благословенное, несмотря на то, что я был очень слабый физически. Любящий Господь всегда и везде был со мною.

Последнее свидание на земле

В конце января Дух Божий побудил меня посетить Рязанскую церковь. Побыв в общении с друзьями, я пожелал увидеть дорогого старца Сергея Терентьевича Голева. Местный пресвитер охотно согласился посетить его со мной и еще с одним молодым братом.

И вот пробираясь по переметенной снегом узкой улице зимней Рязани, мы вскоре подошли к дому, где жил Сергей Терентьевич. Как всегда, двери его дома были гостеприимно открыты для всех.

—    Мир дому вашему и сердцу вашему,— войдя, приветствовали мы дорогое

семейство славного служителя Божьего.

—    С миром принимаем, братья дорогие! — ответила нам Дарья Васильевна — помощница Сергея Терентьевича. После такого простого и желанного приветствия всякому гостю в ее доме приятно будет находиться.

—    Брат мой! — едва приподнимаясь на постели, с большой радостью отозвался Сергей Терентьевич. — Как я рад-то!.. Как вовремя ты пришел!.. Сам Бог послал тебя!.. Я же умираю... И как я молил Бога моего, чтобы Он послал кого-нибудь из моих дорогих братьев-соработников, ведь попрощаться 

же надо!.. Я уже жду отшествия...

—    Брат дорогой, Сергей Терентьевич,— обнял я его. — Умирай, родной мой! Умирай! Сколько страданий и скорбей оставишь ты здесь и сколько восторга ожидает тебя впереди!

—    Вот... — со свойственной ему расстановкой продолжал Сергей Терентьевич,— время моего отшествия настало, и я вот жду, чтобы кто проводил меня к Господу моему из моих братьев-соработников. Ведь я годы вместе прожил, плечо о плечо шел с ними. И вот Господь послал мне такого любимого дорогого человека!..

—    Брат мой,— вытирая слезы и немного отдохнув, продолжал он,— мой кафтан весь износился, я заканчиваю свой путь... Вот ты и скажи мне слова напутствия от всего братства и от служителей, с которыми я много потрудился... А потом и я тебе скажу, что Бог пошлет на сердце.

Я задумался... Что можно сказать человеку, который прожил уже 80 лет, прошел столько тюрем, ссылок, столько перенес лишений, столько имел благословений в служении, исцелял больных, изгонял бесов?..

Я мысленно воззвал к Господу и сказал брату, что Бог положил мне на сердце:

—    Брат мой, Сергей Терентьевич, я скажу тебе то, что у меня на сердце, скажу от всего братства, от соработников братьев твоих, друзей. И пусть это свидетельство идет с тобой пред лицо Господа: «Добрым подвигом ты подвизался...».

Мы провожаем тебя в Отчизну Небесную, и в наших сердцах останется память о твоем благословенном подвизании. Зная твою жизнь и видя преданное служение Господу, мы рады тому, что ты подвизался добрым подвигом. Иди уверенно на встречу с Господом. Он был с тобою, и потому в твоем хождении и служении не было отступления и не было остановки. Вся твоя жизнь была простиранием вперед.

Течение ты совершил и веру в Господа сохранил. Свидетели этому все мы и многие, получившие исцеление по твоим молитвам веры, потому что эти подвиги ты мог совершать только имея живую веру в Господа.

Оставляя нас, ты, возможно, брат, озабочен, как будет продолжаться дело Царствия Небесного после тебя в нашем многострадальном братстве?

—    Да, брат, ты угадываешь,— ответил Сергей Терентьевич. — Думаю я над этим и крепко.

—    Ну так вот скажи мне: ты уверен, что дело, совершаемое тобой и братьями Совета церквей, есть дело Божье и что путь, по которому ты шел и идут твои братья-соработники — это путь прямой, ведущий в жизнь вечную?

—    Да, брат мой, я в этом не сомневаюсь.

—    Тогда скажу я тебе: будь совершенно спокоен и иди с радостью навстречу Господу твоему и нашему. Он заботится о деле Своем. Есть у Него кого поставить в ряды вместо тебя... Умирай спокойно!..

—    Брат, какие дорогие слова ты мне сказал в конце моего поприща!.. Дай Бог, чтобы так же могли засвидетельствовать и в конце поприщ всех братьев-соработников и лично твоего,— с волнением в душе ответил старец. — А еще тебе лично пожелаю, брат Николай Петрович: «Будь верен до смерти» и не пренебрегай никогда обличениями Божьими,— тихо закончил он.

Я предложил склониться на молитву. «А вы не вставайте, вам не под силу»,— сказал я старцу.

—    Нет, дорогой,— возразил он. — Помогите мне, я хочу преклонить колени перед моим Господом и в последний раз на этой земле помолиться с вами вместе.

В короткой сердечной молитве он благодарил Господа за то, что Он берег его все годы и просил благословения на служение Совета церквей, на остающееся братство, чтобы знамя истины несли, не опускали.

Это было 30 января 1976 года, а 3 февраля утром Сергей Терентьевич тихо отошел в вечность.

 

Вестник истины, 2. 1976

Газета Протестант,ру

Мир в Боге.ру

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: