Праздник позитивной солидарности московских протестов – как он стал от нас далек

В категориях: Политика, экономика, технология

АЛЕКСЕЙ ЛЕВИНСОН

Насколько «родным» для города было московское протестное движение и насколько далеки от народа или близки к народу оказались демонстранты? |

Люди небедные

Когда в Москве прошли первые митинги протеста, стало распространяться мнение, что это поднялась не Москва, по крайней мере, не вся Москва, а лишь ее некая особая часть, не имеющая права говорить от имени всей Москвы, а тем более — от имени всей России. Особо нажимали на то, каково имущественное положение участников митингов.

Вопрос о степени зажиточности людей, принимавших участие в митингах, обладает особой важностью по нескольким причинам. Первая состоит в том, что в российской массовой политической культуре усилиями нескольких поколений вульгарных марксистов утвердилось представление о материальном интересе как главном движущем мотиве человеческого поведения, прежде всего массового. Такое представление о том, что важно, входит и во властный, и в массовый дискурс. То есть протестное движение, вызываемое массовым материальным интересом, понятно власти. Участники движения и те, кому адресован протест, оказываются противниками, понимающими друг друга. У такого движения есть своего рода легитимность. Трудящиеся, борющиеся за свои права, голодные, поднявшиеся на бунт, бедные, восставшие против богатых, правы. Признание их правоты еще не значит непременно, что им уступят. Расстрел демонстрации в Новочеркасске очевидным образом свидетельствует о том, что власть в испуге идет и на кровопролитие.

Между тем более недавний опыт мгновенного отступления власти, объявившей о монетизации льгот, лишь только выяснилось, что пенсионеры готовы к массовому протесту, все же показывает, что власть уважает материальный интерес и считает его достаточным основанием для протеста. Детальный анализ событий вокруг этого эпизода позволяет сделать выводы о том, что материальный интерес был приписан протестантам-пенсионерам со стороны власти в силу все того же факта, что власть понимает лишь эту мотивацию массовых действий протеста. На деле пенсионеры боролись как раз против «материалистического» понимания их интересов. Они хотели сказать, что не согласны на замену обезличенными денежными выплатами тех льгот, что выступают в качестве символического признания их заслуг, выделяющих их из всего остального общества. Но «экономически мыслящая» власть этого понять не могла и приписала им «монетарный» и тем самым основательный мотив.

В случае с московскими (именно московскими) митингами «материальная» проблематика предстала в осложненном рефлексией виде. Самая первая характеристика социальной природы митингующих была дана Леонидом Парфеновым первой фразой в его первом сообщении с Болотной площади. Самое главное, что он увидел и поспешил сообщить остальному миру, отлилось в слова: «здесь собрались люди небедные». Парфенов человек ни в коем разе не случайный и не чужой на этом митинге. По опросу участников (см. ниже) вышло, что из деятелей оппозиции ему сначала доверяли больше всех. Но мы рискнем предположить, что, говоря в камеру, так высказался не Парфенов — участник митинга или лидер оппозиции, а журналист Парфенов, легко встающий на точку зрения внешнего и притом массового наблюдателя и/или наблюдателя со стороны властей. Ожидания и того и другого, одинаково основанные на вышеописанных клише: настоящий бунт и протест — это дело бедных, — оказались нарушены. Опросы на митингах в самом деле показывают, что по располагаемому доходу многие участники относились к «небедным» слоям, и в этом состав митингующих имел значительные отличия и от состава московского населения, и населения всей страны.

Для наглядности можно представить соотношение двух агрегированных категорий: одну назовем парфеновским словечком «небедные», тогда как другую естественно именовать «небогатые».

Обследования показывают, что «население» митингов за этот неспокойный период приблизилось по своей зажиточности к общим показателям по столице в целом. Приходилось неоднократно слышать о том, что в Москве на улицы вышел «средний класс». В условиях, когда критериям «среднего класса» в тех странах, где этот термин возник, в российской социальной среде не отвечает никакой класс, а также нет принятого всеми определения российского среднего класса, смысл такого соображения сводится ко все тому же тезису о «небедных».

В современном речевом обиходе у словосочетания «средний класс» есть не то чтобы эквиваленты, но производные, нагруженные оценкой в гораздо большей степени.

К собиравшимся на площадях применяли определения «сетевые хомячки», «офисный планктон». При этом в таких квалификациях не было того удивления или умиления, которое можно ожидать: вот, бессловесные и бессмысленные, казалось бы, существа, а тоже имеют гражданские чувства. Нет, эмоциональный заряд был противоположным: не обращайте внимания на этих субъектов, говорящих о своих гражданских правах, предъявляющих требования к власти. Они ничтожества.

Ясно, что так о них можно сказать с двух позиций. Одна — это позиция вельможи, высокого чина, у которого под рукой тысячи таких существ, и он волен распоряжаться ими. Он может действительно влиять на жизнь, а их удел — отсиживаться в социальных сетях. Примерно с такой позиции обращался к демонстрантам президент, ему пришло в голову уподобить московских граждан бандерлогам. Другая позиция — позиция «рабочего человека», который занимается настоящим делом (то есть физическим трудом), а не просиживает штаны в конторе. Тот же президент, повторим, в один из острых моментов даже пробовал искать защиты у представителей этой позиции. Исследования показали, что те слои населения в регионах России, которые поддерживают ранее упомянутый тезис «Москва — не Россия», склонны разделять и представление о том, что Москва в основном заполнена «планктоном» или «хомячками». Тогда можно с облегчением сказать себе, что нам — российским трудящимся, но бедным людям — с этими богатыми московскими бездельниками не по пути, и слушать, что они там требуют, против чего бунтуют, не надо.

Но искомый эффект если и возник, оказался слаб. Разрыв между участниками демонстраций и остальным населением столицы и страны состоял не только в степени зажиточности, но и в уровне образованности. Если по показателям зажиточности Москва отличается от России гораздо больше, чем по показателям образованности, то при сравнении состава участников митингов с населением Москвы и России мы, соответственно, видим обратную картину: они более отличаются по образованности, нежели по богатству.

Образованных в Москве больше, чем в России, примерно в два раза, а обеспеченных — примерно в три раза. Что касается митингующих, то по уровню обеспеченности они постепенно приблизились к общемосковским показателям (как уже отмечалось выше), но по уровню образования продолжают сохранять большой отрыв.

Есть смысл по-иному взглянуть на данные, представленные в таблицах. Тогда станет видно, что действительно «Москва не Россия», но модель России, усиливающая ее определенные параметры. В свою очередь, сообщества людей, собиравшиеся на митинги, могут быть рассмотрены как модели Москвы, московского социума, акцентирующие его особые (кто желает, может сказать — лучшие) черты. Например, Москва — образованный город России. Митинг — это «образованная Москва» в миниатюре, в живой модели.

Быть образованным у нас более почетно, чем быть богатым. Наверное, поэтому в сочувственных публикациях в прессе перешли к именованию митингующих «креативным классом». Это определение тоже нельзя считать точным. Понятие «креативный класс» ввели на Западе для обозначения людей, занятых инновационной деятельностью. У нас тоже было решено «внедрять инновации», и кому-то приходится этим заниматься. Но «креативные» — это про тех, кто стоит первыми в цепи. Они создающие, а не внедряющие созданное другими. А наше место в этой цепи редко третье, чаще — четвертое— шестое. Так что от лестного классового определения пока надо бы отказаться. Но если вести речь об уровне креативности тех, кто ходил на митинги и приносил туда плакаты, то он, несомненно, очень высок. Недаром несколько организаций и специалистов ринулись сохранять на фото и в подлинниках этот митинговый дизайн (см., например, выставку в АРТМОСКВА). Такого взлета фантазии, остроумия, тонкой иронии и изысканного вкуса московским улицам до этого видеть не приходилось.

Стоит отметить, что сами участники не применяли к себе эти вроде бы лестные классовые определения. Сами себя они называли чаще всего «люди» или «москвичи».

Граждане горожане

Правильное определение тех, кто вышел на улицы, полагаем мы, дали опрошенные нами офицеры МВД: «граждане», «рассерженные горожане». Действительно, это «граждане», ибо они вышли именно потому, что чувствуют себя таковыми. И этих горожан/граждан объединяла одна эмоция — они были рассержены. 

Гнев — это эмоция. Но гнев людей, знающих, что есть причина их гнева и на кого он направлен, — это уже не эмоция, а позиция. Исследование показало, что у большинства пришедших эта позиция была, и она могла быть описана на политическом языке не через указание врагов, а через указание союзников.

Протест можно назвать политическим в том смысле, что он был протестом против политически значимых действий властных структур, но он явно принадлежит новой политической парадигме. Это политика без политиков.

Что касается профессиональных политиков, то их упоминали, но гораздо реже, чем общественных деятелей нового типа.

Между тем наиболее поучительным представляется развитие дел с группой профессиональных политиков. Именно они понесли потери в доверии, зачастую потери драматические.

Однако политикой ситуация далеко не исчерпывается. Как представляется по нашим исследованиям и натурным наблюдениям, политический протест и общая эмоция гнева стали факторами негативной солидарности. Рассерженные горожане были едины в своих требованиях честных выборов, наказания фальсификаторов и др. Об этом говорят свидетельства многих очевидцев, об этом же говорят приведенные выше данные опросов (уровень согласия в 75 проц. и выше по ряду вопросов). Сам уровень такой солидарности переживается как особая, для абсолютного большинства участников небывалая обстановка. Не один раз приходилось слышать, что люди идут на эти митинги «ради атмосферы».

Большинство акций активно использовали городское пространство Москвы, прежде всего ее исторической части. Шествия, белые кольца и круги, прогулки по бульварам актуализировали потенциал города как публичного пространства. Переживание этого обстоятельства выливалось в формулу «Это наш город!». Непрерывные попытки властей огородить, не пропустить, отнять городское пространство у митингующих помогали проявить именно эти социальные качества пространства, увидеть его ценность (наделенность существенными для людей смыслами), которая незаметна в рутинном повседневном городском существовании.

Действующая модель города

Митингующие представляли собой своего рода модель городского сообщества с некоторыми наиболее выделенными его чертами. Важно отметить: действующую модель. Митинги, скажем просто, являли собой город как особый тип человеческого общества. Обстоятельства заставили людей одновременно обостренно переживать символическую ценность московского городского пространства и столь же обостренно чувствовать друг друга, ощущать свою принадлежность к важному и дорогому целому. Имя ему — город. Но этот город — столица страны, неотъемлемая часть страны, а они — часть народа. Они то знают, что Москва — это Россия. Поэтому лозунги на митингах никогда не были узкоместными, московскими, а всегда касались общероссийских проблем.

Остается важный вопрос, насколько «родным» для города был протекавший в течение года протестный процесс, насколько далеки от народа или близки к народу оказались демонстранты. Их социальные и демографические отличия мы уже обсудили. Посмотрим, как реагировали средние москвичи на различные факторы, вызвавшие протест или вызванные протестом.

Опросы москвичей, проведенные в этом же году, объяснили, во-первых, почему не большая, а меньшая часть москвичей вышли протестовать. Большинство видели нарушения, знали о них, но — как это было все прошлые годы — не считали это важным. Таким образом, о нарушениях знали очень многие, но лишь какая-то часть «рассердилась». Горожане поняли протестующих.

Городские власти, стремившиеся всемерно ограничить пространственно-временные рамки протестных акций, чаще всего ссылались на помехи для остальных горожан. Но горожане не видели для себя никакого ущерба.

Две трети горожан не видят никакой проблемы, еще 15 проц. видят проблемы, создаваемые властью для предотвращения протестных акций. Горожане как прирожденные владельцы городского пространства признают за протестантами право использовать его как публичное. Московские граждане вполне определенно высказались против законов, ограничивающих свободу собраний.

 

АЛЕКСЕЙ ЛЕВИНСОН, PRO ET CONTRA, ТОМ 16, №6, НОЯБРЬ-ДЕКАБРЬ 2012

Мир в Боге.ру

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: