Художественные миры гениев духовного искательства: Достоевский и Толстой

В категориях: Бог творения, творчества и красоты


Владислав Бачинин

 

Достоевский и Толстой хотя и являлись современниками, но никогда не встречались и лично знакомы не были. Толстой собирался познакомиться с Достоевским, но встреча так и не состоялась. Его реакцией на смерть Достоевского были слова: "Опора какая-то отскочила от меня. Я растерялся… я плакал и теперь плачу…" Последней книгой, которую он читал и которая так и осталась на его письменном столе недочитанной, были "Братья Карамазовы".

При сходстве масштабов личностей этих двух русских писателей различия между ними преобладают и являются весьма существенными. Их жизненные, художественные, интеллектуальные, религиозные миры были совершенно разными. Каждый обладал своим, особым жизненным, религиозным и художественным опытом.

Вяч. Иванов, мыслитель и поэт Серебряного века, противопоставлял художественные миры Достоевского и Толстого при помощи другого противопоставления, взятого из области живописи. Он сравнивал романы Достоевского с картинами трагического страдальца Рембрандта, а Толстого ставил рядом с яркими, жизнерадостными полотнами жизнелюбивых художников-импрессионистов. Равным образом можно противопоставить темные, сумрачные петербургские дворы, хорошо знакомые Достоевскому, со здоровым, естественным миром яснополянских аллей, лугов, рощ, перелесков, среди которых прошла жизнь Толстого.

Богоискательство как стремление устоять в вере

Когда говорят и пишут о Толстом, то обычно отделяют его художественное творчество от его же интеллектуального, философского, богословского наследия. При этом, как правило, художество вызывает восхищение, а философия и богословие — скептицизм и критику.

Иное дело Достоевский. У него художественность и философско-теологический интеллектуализм соединены столь органично и прочно, что мало кто решается отрывать их друг от друга. В этом отношении Достоевский напоминает греческого мыслителя Платона, чьи диалоги — это одновременно и великая философия, и великая литература. Не случайно их равно изучают в университетских курсах и античной философии, и античной литературы.

Достоевский обладал огромным умом. И столь же огромным умом обладал и Толстой. Но это были разные умы, и наклонности у них были разными. В принципе эти различия были делом вполне понятным и естественным. Одни умы тяготеют к абсолютному, тянутся к Богу, другие, напротив, устремляются прочь от Бога, их манит атеизм. Но возникает вопрос: чем определяются эти наклонности? Откуда берутся противоположные устремления? Почему в одних случаях разум как бы поневоле тянется к Богу, а в других упорно сторонится Бога, бежит от Него? Почему один ум ищет Бога и находит, а другой всю жизнь проводит в тщетных блужданиях?

В интеллектуализме Достоевского и Толстого присутствует общий, как сейчас говорят, тренд, единая для обоих траектория духовного движения — богоискательство. Признав это, мы сразу же сталкиваемся с целой чередой новых непростых вопросов. Почему люди становятся богоискателями? Зачем это занятие нужно тем, кто, подобно Достоевскому и Толстому, родился в православной стране и получил православное воспитание? Зачем искать Бога, если Он уже присутствует здесь, рядом, в православной церкви, а значит, и с тобой, крещенным в ней? Набегающие одна за другой волны этой вопрошающей риторики разбиваются о реальные факты: оказывается, есть люди, которым этих внешних условий почему-то недостаточно для полноценной духовной жизни, и они пытаются отыскать нечто сверх этого.

Чтобы объяснить данный феномен, необходимо учитывать, что существуют разные типы людей. Одни живут естественной, плотской, душевной и внешнесоциальной жизнью, целиком погрузившись в нее. Они могут быть умными и образованными, но им не свойственно всерьез задумываться о высших смыслах бытия. Их внутренняя религиозность крайне слаба и почти не выказывает признаков жизни. Они далеки от того, чтобы пытаться формулировать свое отношение к вечному и бесконечному, к высшим смыслам и абсолютным ценностям. Они практически не думают о Боге и не склонны связывать с Ним свое повседневное существование. Бог не является для них ни указующим ориентиром, ни объяснительным первопринципом, и они никогда не обращаются к Нему за ответами на свои вопросы. Героев такого типа, мужчин и женщин, много в русской литературе XIX века. Это Онегин, Чацкий, Печорин, Лаврецкий, Николай Ростов, Наташа Ростова, Стива Облонский, Вронский, Анна Каренина, Настасья Филипповна, Петр Верховенский и др. У них нет сколько-нибудь внятной религиозной жизни.

Другой тип — это те, для кого их телесное и социальное существование как бы вторично. Зато им чрезвычайно интересны проблемы духовной жизни. Они склонны мучить себя предельными, "последними", часто неразрешимыми вопросами бытия. И на первом месте для них стоят вопросы о Боге, о том, что будет с ними за чертой земной жизни, о спасении и бессмертии. Достоевский и Толстой принадлежали к людям этого второго типа и наделили таким же экзистенциальным беспокойством многих своих героев.

Относительно характера религиозности Достоевского нет единого мнения. Одни утверждают, что он являет собой тип сугубо православного художника и мыслителя. Другие настаивают на том, что он не совсем православный и даже совсем неправославный писатель. Так, современник Достоевского философ Константин Леонтьев утверждал, что автор "Преступления и наказания" тяготел к протестантизму. А французский писатель и философ Альбер Камю и вообще считал его вольнодумцем-атеистом.

Иногда среди современных исследователей можно услышать странные суждения, будто Достоевский сознательно "шифровал" свои истинные воззрения, маскировал собственные идеи-верования, прятал их среди намеренно вводимых игровых и иронических фигур, в сюжетных хитросплетениях устраиваемых интеллектуальных кроссвордов. Мол, герои Достоевского, склонные утверждать то одно, то другое, совершенно противоположное первому, — такие же игроки в философские игры, как и их создатель. Только остается непонятным, во имя чего они хитрят и изворачиваются, если они действительно хитрят и изворачиваются? Для чего им нужно было играть в прятки в обществе, где ни за веру, ни за безверие особо не преследовали и в тюрьмы не сажали?

Все эти и прочие разночтения проистекают, вероятно, оттого, что религиозный мир Достоевского не был простым и однозначным. Писателю, может быть, и хотелось бы простоты и однозначности, но не получалось. Так уж он был устроен. Его вера не была похожа на веру той многопудовой купчихи из "Братьев Карамазовых", которая, будучи чужда всяким сомнениям, бездумно ставила свою свечку в церкви. Его собственная вера требовала недюжинных усилий духа и удерживалась лишь непрестанным напряжением духовных сил.

Достоевского терзали многие из тех же сомнений, что мучили и Толстого. Но Толстого сомнения терзали и растерзали, а Достоевский выстоял. Более того, он оставил нам убедительнейшие свидетельства того, что в наши сложные времена удержаться в вере, устоять в проломе хотя и очень трудно, но возможно. Главное — выбрать надежную точку опоры, встать на прочное, твердое основание. Еще на каторге Достоевский не просто понял умом, но постиг всем своим существом, что более прочного основания, чем Иисус Христос, нет и быть не может. Толстой же этим основанием пренебрег, сам выбил его у себя из-под ног и, подобно висельнику-самоубийце, повис в пустоте, страдая от того, что духовная сила и творческая мощь стали после этого вытекать из него.

 

Владислав Бачинин, Tolstoyevsky-triр. Опыты сравнительной теологии литературы. «Нева» 2013, №2

magazines.russ.ru

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: