Воинствующий атеизм и боль человеческой души

В категориях: Движение все – но цель еще лучше


Равви Захариас

Один широко известный проповедник как-то сказал: "Проповедуя о страданиях, никогда не испытываешь недостатка в слушателях". Справедливые слова. Боль, которую так или иначе приходится испытать каждому живущему — вот то, что объединяет всех нас независимо от гражданства, национальности и социального положения. Общность этого страшного опыта не только сближает людей, но и рождает в их сердцах наболевший — в прямом и переносном смысле — вопрос: "Почему Бог допускает подобное?" Я отвечу на этот вопрос с христианской точки зрения несколько позже, а сейчас хотел бы разобраться в том, насколько правомочна сама его постановка.

"Бед слишком много, а счастья мало — вот откуда берутся в человечестве атеисты", — сказал некто. Бесспорно, это замечание указывает на главное препятствие, затрудняющее веру в Бога. Поэт Альфред Тэннисон выразил эту мысль кратко и убедительно: "Ни один рассвет не переходит в сумерки, не искалечив еще чью-нибудь жизнь".

Обращаясь к проблеме человеческого страдания, мы затрагиваем проблему космического масштаба. Комплекс вопросов, которые она включает, воистину огромен. Между тем, ясно одно: для атеиста религиозная трактовка этой проблемы представляется неубедительной; религиозные ответы базируются на "предрассудках", в которые он не верит. Но даже если Бог есть, считает он, теистическое мировоззрение не разрешает основного противоречия, а именно противоречия между существованием зла и господством во вселенной всемогущего и любящего Бога. Противоречие приобретает особо острый характер перед лицом смерти, ибо смерть — это квинтэссенция зла и максимум страданий; она же, по Альберу Камю, и единственная проблема философии вообще.

Чем больше человек ищет ответ на этот вопрос, тем больше понимает, какую трудность он представляет для любого мировоззрения. Нас, в данном случае, интересуют два противоположных типа: атеистическое и теистическое. Атеисты, как правило, считают, что у Бога (если, конечно, Он существует) было четыре варианта действий в отношении нашего мира: вообще не создавать вселенную; создать такую вселенную, где не было бы добра и зла, то есть аморальный мир; создать мир, где человек автоматически делает добро и не имеет возможности делать зло; наконец, создать тот мир, который мы имеем, в котором возможны и добро, и зло. Почему, спрашивает скептик, Бог избрал именно четвертую модель, хотя предвидел грехопадение и человеческие страдания?

Христианский ответ на этот и другие непростые вопросы я надеюсь, по мере сил, дать в третьей части книги.

В атеистической логике меня смущают два момента. Во-первых, мне непонятно, каким образом атеистический ум объясняет само существование зла. Во-вторых, проблема смерти представляется мне неразрешимой в чисто атеистических терминах. Позвольте мне аргументировать свои соображения.

Один из наиболее поразительных, с моей точки зрения, откликов на смерть вышел из-под пера профессора Туланского университета Уилфреда Мак-Клея (профессор придерживается атеистических взглядов). Хочу процитировать довольно большой отрывок из его труда, как своего рода доказательство актуальности проблемы смерти для атеиста:

"Там, где прочие были погружены в невеселые раздумья о бренности всего сущего и, притихшие, взирали на почившую как на неоспоримое доказательство собственной недолговечности, проповедник уносился мыслью совсем в ином направлении... Он не пытался утешить ближайших родственников покойной и собравшихся друзей или напомнить собравшимся слова молитвы "Да будет воля Твоя...". Вместо этого он пустился разглагольствовать о неверно определенных приоритетах в нашем американском обществе, о бездумной трате миллиардов долларов на "звездные войны" на фоне того, что молодые женщины — он указал на лежавшую в гробу — погибают прямо на операционном столе. Вот и все утешение, на какое он оказался способен. В сущности, оно представляло собой речь о необходимости сократить федеральные расходы на вооружение и направить сэкономленные средства на улучшение медицинских технологий... Единственное, чего не хватало для логической завершенности, это призыва к скорбящим родителям покойной обратиться с соответствующим письмом в Конгресс Соединенных Штатов.

Слушая проповедника, я едва верил своим ушам... Мало того, что прозвучавшая речь была до оскорбительного пошлой и невольно жестокой по отношению к семье покойной. Мало того, что вся она была напичкана избитыми клише и неудобоваримым политическим жаргоном. Мало того, что она родилась из показного возмущения. Пусть даже социально-политические взгляды проповедника были трижды правильные, но на их высказывание был потрачен драгоценный миг прощания, тот миг, когда индивидуальное горе каждого из пришедших более всего требовало общего выражения. Вынудив нас остаться один на один со своей сердечной болью, проповедник фактически предал покойную, собравшихся и свое призвание. Бездарно потраченный миг невосполним.

У религии нет более важной задачи, чем подготовить нас к неизбежным в этой жизни расставаниям, помочь нам обнаружить смысл в боли и страдании. Многие тяготы жизни можно пережить, если видишь в них какой-то смысл; между тем, наш проповедник был совершенно неспособен дать происшедшему хоть какое-то истолкование. После его "надгробной речи" я ушел с похорон более подавленным, чем был до них. Отчасти мое тяжелое душевное состояние (а также, как я выяснил позже, и остальных собравшихся) было вызвано невысказанностью нужных слов".

Слова профессора служат прекрасной иллюстрацией к тезису, который я хочу вам предложить: религия, несмотря на многочисленные и весьма ожесточенные нападки на нее, по-прежнему остается для большинства людей единственным оплотом надежды перед лицом смерти. Потеряв коллегу по университету, внезапно скончавшуюся во время родов, профессор не пожелал довольствоваться отвлеченными разглагольствованиями и доморощенным политиканством, но потребовал освещения глубинных вопросов человеческого бытия. Перед лицом смерти (пусть и чужой) он, можно сказать, признал несостоятельность атеизма.

К. С. Льюис проницательно подмечает особое отношение человека к боли. Мы, по мнению писателя, не просто признаем ее существование, а непременно пытаемся осмыслить ее в нравственном ключе. "За что?" — вот вопрос, который прежде всего приходит нам на ум. Тот же Льюис пишет, что боль вполне может оказаться тем мегафоном, с помощью которого Бог хочет докричаться до нравственно глухого мира.

Тема цели страданий нарочито игнорируется атеистической философией, ибо если её рассмотреть непредвзято, она обесценивает самый веский аргумент против существования Бога — неоправданное наличие в этом мире страданий и смерти. Ставя проблему страданий в нравственном контексте ("за что?"), атеист обнаруживает вопиющую противоречивость своего мировоззрения, ибо, если вселенная, в которой мы живем, лишена нравственной основы, то какой смысл ставить вопрос в нравственном ключе?

Можно ли в принципе задавать вопрос о справедливости или несправедливости страданий?

С другой стороны, если нашему миру нравственность все-таки присуща, то, быть может, боль действительно используется Богом с целью отвратить нас от безнравственности? Если атеист находит возможным оценивать страдания с нравственной точки зрения ("справедливо или несправедливо"), то на каком основании он отрицает саму нравственность а, следовательно, и Бога? Признавая же нравственность, атеист обязан признать и собственную аморальность, заключающуюся хотя бы в отрицании Бога. Мы видим, что трудности, возникающие в атеистическом сознании при попытке разрешить проблему страданий в нравственном ключе, непреодолимы.

Одним из самых примечательных обращений в христианскую веру стало обращение выдающегося английского поэта Винстона Одена. А примечательно оно особой ролью, которую в нем сыграло размышление человека о природе зла. Как-то раз, прогуливаясь по Манхэттену во время Второй Мировой войны, поэт заглянул в кинотеатр, где показывали кинопродукцию Третьего Рейха о захвате фашистскими войсками Польши. Среди сидевшей в зале публики, представленной по преимуществу этническими немцами, раздавались крики: "Убей его!" при каждом появлении в кадре поляка.

Поэта до глубины души потрясла бессмысленность такой ненависти. С другой стороны, он почувствовал свою беспомощность перед ней. С позиций атеизма, на которых поэт находился тогда, было невозможно не только исцелить это нравственное уродство, но даже объяснить его. После периода сильных душевных сомнений Оден пришел к принятию христианства, которое исчерпывающе объяснило происхождение человеческой греховности и определило средство ее преодоления.

Оден прекрасно понял, что вне Бога осмыслить страдание невозможно; невозможно даже убедительно сформулировать саму проблему страдания.

Вернемся на минуту к профессору Мак-Клею. Он совершенно законно ожидал от религии помощи в ситуации, где все прочие средства оказались непригодными. Вместо этого, собравшимся на скорбную церемонию предложили нечто вроде депутатского выступления на актуальную тему. Разве это не отражение состояния нашего общества вообще? Оно ищет спасения от смерти в чем угодно — в философии, в техническом прогрессе, в медицине, — и пренебрегает единственным действенным средством. Общество и не приступало еще к решению этой проблемы, потому что атеизм не дает увидеть проблему в истинном свете.

С другой стороны, религию нельзя превращать в психотерапию и сладкий обман, помогающий человеку временно забыть про боль души. Это в сто крат хуже, ибо дискредитирует последнее прибежище человека перед лицом смерти — божественную истину. Однако, когда религиозное утешение воспринимается как истинное (каким и является в действительности), то жизнь человека освещается надеждой.

Известно, что перед принятием того или иного религиозного учения человек его критически осмысливает. Почему точно так же не проанализировать атеистическое мировоззрение? Какое утешение дает атеизм страдающему и умирающему человеку?

Здесь, как и в полемике о нравственном законе, атеистические мыслители прибегают к доводам, лишенным подлинной логики. Можно ли говорить о надежде, когда, по мнению атеистов, человек обречен на полное и окончательное исчезновение? При таком подходе к смерти надежда оборачивается красивой абстракцией, лишенной реального содержания. Ницшеанская уверенность в том, что умирающий человек обрадуется, когда узнает об ожидающем его небытии, есть своего рода философский "черный юмор": человек умирает, а ему очень хочется жить, но ничего, пусть умрет, тогда уже ничего хотеть не будет.

Интересно, что в этом ницшеанство сходится с буддизмом. Как вы знаете, Гаутама Будда начал свой поиск смысла страданий после того, как увидел старость, болезнь и смерть. Он пришел к убеждению, что в основе всех человеческих страданий лежат желания, и что, следовательно, избавление от желаний автоматически приносит избавление и от страданий. Посредством медитации, отказа от своего "я" буддисты стремятся достичь "просветленного" состояния.

Для атеиста прекращение желаний происходит только в момент смерти человека, и таким образом именно смерть становится избавлением. Жан Поль Сартр спрашивает себя, почему он не покончил жизнь самоубийством, ведь это положило бы конец его страданиям. Вопрос, действительно, достаточно логичный для неверующего. Ответ, который он дал, между тем, вполне абсурден — он не совершил самоубийство потому, что не мог воспользоваться своей свободой для того, чтобы лишить себя свободы. Как большинство атеистических мотивировок вообще, эта отличается явной нелогичностью, и возражение против нее очевидно. Как можно сомневаться в необходимости отнять у себя свободу, если она сулит муки и отчаянье? Смерть в контексте атеистического мировоззрения желанна, ибо избавляет человека от болезненного существования. Значит, мы можем создать лучший из возможных миров путем полного самоуничтожения. Вот вам, пожалуйста, пример атеистического абсурда.

При всем желании подарить человеку надежду, атеизм хронически порождает больше вопросов, чем дает ответов. Нечто среднее между стоицизмом и эпикурейством, получившее название "оптимистического гуманизма", — вот, в сущности, и все, на что он способен, но и эта доктрина не сулит даже временного облегчения. Ибо атеистический оптимизм — сплошь надуманный, а гуманизм — фальшивый, унижающий истинное человеческое достоинство. Такой оптимизм нельзя назвать иначе, как только суррогатом подлинной надежды.

Беда философии в том, что она легко превращается в систему допущений, ведущих не к объяснению, а к искажению реальности. Почему, скажите, при таком обилии утопических теорий, наш век все-таки не может дать людям подлинной надежды? Не потому ли, что атеистическая мысль не удовлетворяет истинных желаний человеческого сердца?

Фундаментальная проблема молодежи во всех странах — отчаянье, коренящееся в бесцельности существования. Не так давно я выступил с посланием к участникам Мирного Договора в Южной Африке, после чего, ко мне обратились с вопросом: "М-р Захариас, что вы можете порекомендовать нам, чтобы мы не стали новой Боснией?" Если молодой человек задает такие вопросы, и при этом в его голосе звучит неподдельная тревога, то для меня совершенно очевидно, что жить без Бога нельзя. Я бы сформулировал его вопрос несколько иначе: "Как удержать весь мир от превращения в одну большую Боснию?"

Известный гуманист Тед Тернер, владелец крупнейшей в мире информационной компании, недавно заявил, что если бы информационная сеть Си-Эн-Эн существовала в 40-х годах, то Холокоста бы не произошло. Насколько я понимаю его "скромное" заявление, магнат полагает, что доступность информации препятствует злу. Со всем уважением к предпринимательскому таланту м-ра Тернера, хочется поинтересоваться, каким образом он намерен объяснить гибель тысяч невинных людей в концлагерях 90-х — в Боснии и Руанде, во дни процветания Си-Эн-Эн? Надежду невозможно создать искусственно, посредством одного технического прогресса.

Проблема страданий и боли близка и понятна каждому, и поэтому все религии и философские системы так или иначе касаются ее. Философия, напрочь отвергающая веру в Бога, неспособна даже оправдать постановку этой проблемы, не говоря уже о том, чтобы найти ее решение. Если бы только можно было заполнить зияющую пустоту человеческой души! Но именно это и делает христианство.

 

Равви Захариас, "Может ли человек жить без Бога?". Пер. с англ. — СПб.: Санкт-Петербургское христианское просветительское общество "Кредо", 1999. —240 с.

Мир в Боге.ру

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: