Европейская Империя и национальное государство: давно проигранные битвы за русский европеизм

В категориях: Политика, экономика, технология


Валерий Сендеров

Овеянный тускнеющею славой, В кольце святош, кретинов и пройдох, Не изнемог в бою Орёл Двуглавый, А жутко, унизительно издох. Георгий Иванов

Банкет в Английском клубе был уже в разгаре. Гремели речи, тост следовал за тостом. «За всё Русское государство! За всех подданных Государя Императора, к какой бы национальности они ни принадлежали!» — провозгласил очередной оратор. Ответом было молчание. А потом — зала взорвалась негодующими криками. «Какие национальности! Какие народы! У нас один народ! Один Царь — и один народ! Все должны становиться русскими!» [1].

Представим себе случай этот происшедшим в николаевские времена. Понять его было бы невозможно. Тост оратора — это был Алексей Константинович Толстой — встретили бы, надо думать, с официальной вежливостью: что ж, повторяет придворный слова своего императора. Оппоненты же оратора смотрелись бы. героями. Жертвенными подвижниками национализма. Угодил же в крепость за антиимперскую пропаганду русского превосходства славянофил Самарин.

Но банкет был — в 1869 году. И происходившее давно никого не удивляло. Алексей Толстой был теперь лишь одним из немногих, плывущих «против течения», — по собственному определению его. Оппоненты же его, такие, как Михаил Катков, были теперь в России всевластны. Давно завершились суровые николаевские времена. Уж восемь лет, как были освобождены крепостные крестьяне; страна получила «гласный, скорый, правый и милостивый суд». Великие Реформы были в самом разгаре. Мышление же быстро дореформировалось до идеи «единого русского народа». И этой идее предстояла эволюция. Закономерная и быстрая.

«Инородцы не могут не быть равнодушны к России. В самые важные, роковые моменты, когда должен заговорить дух расы, у инородцев едва ли проснётся русский дух» [2].

Убийство Александра II прервёт ход реформ. Это знает любой школьник. Но мы редко задумываемся над идеологической составляющей следующего, контрреформистского царствования. В области идеологии Александру III ничего не придётся менять. Свои настроения, лозунги, клише контрреформа получит отточенными, готовыми. Они просто будут ждать своего часа. Правая революция дождётся бомбы левого террориста; и разрыв её послужит сигналом. У Империи, ещё способной вздёргивать врагов-убийц, не хватит уже сил сопротивляться правым «друзьям Престола».

«Славянофильская революция»... Этот выразительный термин встречается в работах русских публицистов не раз. Но разрушительный удар «революции справа» остаётся всё-таки недооценённым. Не всегда ясным, на первый взгляд, образом исказил национализм внешнюю и внутреннюю политику страны, зато основательно. Фундаментально. Ставка на балканских «братушек» смешала имперские внешнеполитические ориентиры. И итогом стал антигерманский союз с Антантой, бессмысленный в перспективе долгосрочных интересов страны. Блистательная петровско-николаевская бюрократия за полтора века преобразовала страну, ею были разработаны невиданного масштаба Великие Реформы. Теперь она третировалась как «средостения» — досадное, терпимое лишь технически препятствие: барьер меж Царём и народом. Но главные перемены били по основной проблеме жизни страны. Национальная политика Империи сменилась полностью противоположной имперской политикой «Русского царства».

«Все дети евреев могут быть принимаемы и обучаемы, без всякого различия от других детей, во всех Российских народных училищах, гимназиях и университетах. Никто из детей еврейских, быв в училище во время его воспитания, не должен быть ни под каким видом отвлекаем от своей религии, ни принуждаем учиться тому, что ей противно и даже несогласно с нею быть может» [3].

Так предписывало русское правительство в 1804 году. Процентная норма, черта оседлости стали в конце того же века символом положения евреев в России.

«Теперь национальный интерес нам диктует ограничение евреев в русских учебных заведениях, между тем со времён императора Николая чуть не насильно загоняли евреев в русские училища, в русские гимназии и университеты. Результат был тот, что евреи, конечно, не стали русскими, но стали космополитами в русском сюртуке и на русской должности, в русских профессиях» [4].

Критика деяний российских императоров считалась в правой публицистике этически недопустимой. Но тут уж удержаться было нельзя.

Русификация. Не конец века, разумеется, породил это слово. Но в Империи русификации подвергались лишь окраины, явно враждебные устроению целого. И в подобных вопросах «как» подчас не менее важно, чем «что». Русские и поляки не особо любили друг друга. Но вот уважение к польскому «гонору» было тогда в российских верхах налицо. К концу же века положение трансформировалось следующим образом. «Во Вроцлавском реальном училище, где я учился (1882-1889), дело обстояло так: Закон Божий католический ксёндз обязан был преподавать полякам на русском языке; польский язык считался необязательным, экзамена по нему не производилось, и преподавался он также на русском языке. В стенах училища, в училищной ограде и даже на ученических квартирах строжайше запрещалось говорить по-польски, и виновные в этом подвергались наказаниям» [5]. Так свидетельствует Антон Деникин.

«Все должны становиться русскими», «царство» ухитрялось возбудить ненависть к себе и у искони преданных России народов. В конце XIX века начался и стал быстро крепнуть нажим на веру и обычаи армян. Этот народ всегда сражался рядом с русскими, он всегда помнил, что Империя спасла его от турецкого геноцида. И армяне, сжав зубы, терпели. Сопротивление нажиму было незначительным. Но в 1902 году царь издал указ о закрытии армянских школ, о конфискации имущества армяно-григорианской церкви. Именно так надо было действовать, чтобы и армян превратить наконец во врагов страны.

Здесь напрашивается ещё один эпизод царствования Николая I. Не крупный. Но характерный. Император с резким неодобрением воспринял переход в православие генерала-армянина. «Русских у меня и так хватает. Армян почти нет. А теперь ещё одним стало меньше».

Две проблемы, как считается, уничтожили историческую Россию. Два нерешённых горящих вопроса: крестьянский и национальный. Но крестьянство было лишь хворостом грядущего пожара: локализованное по деревушкам, раскиданное по пространству огромной страны, стать факелом оно не могло.

Нас, однако, будет интересовать подготовительный период. Не баррикады славянофильской революции. А её предварительные стратегические наработки. Лишь психологический барьер мешает нам этот период по достоинству оценить. XIX век закрашен в нашем сознании в два цвета. «Николаевщина» — здесь, разумеется, всё чёрный мрак. «Великие Реформы» — здесь всё напротив того. Потом неподвижность, задний ход, цвет опять чёрный: Победоносцевские крыла и т.д.

Это удобная модель. С одним недостатком: она мало что объясняет. Исходя из неё, и на простейшие вопросы ответить нельзя. Как из николаевщины выскочили эти самые Великие Реформы? На подготовку их требовались десятки лет, простейшие прикидочные соображения показывают это. Десятилетия напряжённого квалифицированного труда. В положительное же александровское царствование подготовка, по сути, не велась и года. Новый царь — глава, в бытность свою наследником, крепостнической придворной партии — попросту медлил первые несколько лет. Лишь в начале 60-х будущий Царь-Освободитель лихорадочно взялся за дело. Под влиянием необходимости, совсем уж к этому времени очевидной? Выполняя обещание, данное умирающему отцу?

Так кто же, в конце концов, готовил Великие Реформы? И когда?

Аналогичный вопрос возникает при рассмотрении следующей пары царствований. Идеология контр-европейского изоляционизма была замкнутой, совершенной. И — заметим — обществом в целом она безусловно принималась. (Мы говорим, разумеется, не о левом крыле, для него реформы не отличались от виселицы с нагайкой. Всё едино же — проклятый царизм. Умеренные же слои шли по пути Каткова, Леонтьева, Победоносцева. Все эти люди начинали как либералы.) Но, поглядев на даты, мы с удивлением убеждаемся: Александр III получил свою идеологию уже готовой. Настольной книгой учителей гимназии стал в его царствование манифест антиевропеизма, прославленная «Россия и Европа». Но вышла в свет эта книга Данилевского в 1869 году. В этот же период под пером различных публицистов воскресла теория «Москвы — Третьего Рима». Как идейная концепция она имела хождение до XVII века — слабое и не влиявшее на политику страны. В Империи же теория эта, в изоляционистском её наклонении, исчезла. Чтобы воскреснуть в эпоху реформ. И в этот же период — работы Ламанского — отчётливо формируются черты протоевразийства.

Царствование Александра III мало что добавит к этому богатому идеологическому багажу. Потребности совершенствовать его, в сущности, уже не будет.

Этот-то феномен реформистского царствования и будет интересовать нас. Феномен «обратного движения».

Движение, по сути, было односторонним: разумной и серьёзной пропаганды преобразований мы в книгах той поры не найдём. Чем в дальней перспективе хороши и полезны реформы? Как сообразуются они с российским менталитетом, как вписываются в историческую традицию страны? Бесполезно искать ответы. Толстые прогрессивные книги, давно и заслуженно забытые, — лишь слащавый лепет. О великом добре и свете, давно намечтанном нашим обществом и народом и наконец излившемся на страну. «Россия и Европа», со всеми её нелепостями и натяжками, в сравнении с этой литературой — бессмертный шедевр.

Реформистских эпох было в России немало. Но мало кто заботился о пропаганде совершаемого. Из подробных учебников истории мы помним что-то об европеизме эпохи Ивана III, об Избранной Раде. Но в учебниках — лишь информация: содержание их не становится активным духовным багажом читателя. Становятся им откровения зрелого Ивана IV. Потому что он блестяще сформулировал их. А с другой стороны, и прославленное им неограниченное самовластие — тоже одна из наших духовных традиций. Вот и звучат посегодня в душах соотечественников грозненские струны. От умелых ударов по ним.

Переберём мысленно русские реформаторские эпохи. Кажется, лишь одна из них заботилась об идеологии, о пропаганде — в полновесном значении этих слов. Эпоха Петра I. Тут пропаганда была серьёзной, глубокой. И включала она в себя не только книги Феофана Прокоповича. Но и, к примеру, символику Санкт-Петербурга — не явленную простому взору, зато воздействующую на глубине подсознания [6].

И русское реформаторство, за немногими исключениями, предстаёт идейно бессильным. Чем это объяснить? Мы ограничимся лишь двумя гипотезами. Теми, которые не умозрительны. Их можно «вещественно», доказательно обосновать.

Объяснение первое. Российское реформирование всегда исходило от власти. А власть в России всегда настроена патерналистски. Даже если она не размышляет об этом. Неважно, осознавал Александр I своё отличие от других монархов Священного Союза или нет. Важно, что отличие существовало. Даже этот самый европейский из русских царей — ощущал себя отцом своего народа. А отец не агитирует неразумных детей: не лучше ли вместо этого сделать им очередное благо?

Эта психология (наличие которой можно было бы скептически отрицать) нашла выражение и в писаной идеологии самодержавия. «Защищение через газеты изданных высочайшей властью законов вовсе не было бы согласно с достоинством монархического правления» [7]. Это фраза из официальной бумаги канцелярии Е. Ф. Канкрина, министра финансов николаевского правительства. К слову, несомненного либерала. Писавшего в своих трактатах, что признак силы государства — в благосостоянии каждого гражданина, а не в наполненности казны.

Есть и объяснение более простое. Во-первых, наше общество с нетерпением ждёт реформ. Во-вторых, стоит лишь начать — и польза их сделается несомненной. В переводе на современный язык: свобода лучше несвободы (и разве это неясно хоть кому-нибудь?). А рынок всё расставит на свои места (и кто же сможет этого не увидеть?). И из этих постулатов следовал подразумеваемый вывод: не так уж важно, как эти самые реформы и проводить. Всё равно получится: не в деталях дело.

На таких трёх столпах держалась реформистская идеология. Гнилыми до основания оказались все три.

Общество могло искренне думать, что оно ждёт реформ. Но это означало лишь, что оно не понимает собственного менталитета. В действительности оно жаждало кардинальных перемен. Пафос ожидания реформ подспудно был пафосом революционным. Не будем обсуждать психологию народовольцев: «как раз реформаторы-то и опасны». Но и совсем иные люди оказывались к террористам неожиданно близки. «Ты победил, Галилеянин!» — искренне восклицали они в первый момент. Но да будет продолжено — что начато! И склонившиеся перед «Галилеянином» рядят его в пестели и пугачёвы — на следующий же день. Реформатор же не спешит примерять ни мундир диктатора, ни полушубок разбойника. И всё уже ясно, и путь теперь один. «Припасайте петли крепкие На дворянские шеи тонкие». Так вдохновенно призывал лирический поэт, дворянин Николай Огарёв. 

И это было настроением не одних только революционеров. Оно становилось в России массовым, охватывало широкие общественные слои. Общество зачитывалось «Колоколом», почтительно цепенело перед верховенскими. И, как и в великом романе Достоевского, от оцепенения до поддержки оставался один шаг. Лишь польское восстание поссорило Герцена и Россию. Но это — особый вопрос.

Энтузиазма в обществе действительно хватало. Однако реформаторы напрасно надеялись на него.

Впрочем, будем справедливы. Видя, как проводятся эти реформы, нелегко было поддерживать их. Основная, крестьянская, готовилась более двадцати лет. Напряжённо, упорно. Квалифицированная бюрократия разработала для многих местностей особые правила: принципом «реформа сама за себя постоит» она явно не руководствовалась. Но вот преобразования, наконец, начались. И сотни листов распоряжений и рекомендаций оказались. безнадёжно перепутаны. Так, в деревнях Орловской губернии раздавали Правила о людях, вышедших из крепостной зависимости в Бессарабской области. А также Дополнительные правила о приписных к частным горным заводам.

Самый же большой крах постиг реформаторов в их надеждах на самостановление реформированной крестьянской системы. Трудно понять народолюбцев, которые, подобно Глебу Успенскому, с торжеством констатировали: каждый третий крестьянин стремится к самостоятельности. Коли даже так — с остальными двумя третями как быть? Ответ был хорошо известен заранее.

Эксперимент был поставлен ещё в 30-е годы на государственных крестьянах — относительно грамотных и не замордованных крепостной зависимостью людях. Идея была простой. Правительство уменьшало опеку — взамен же предоставляло самостоятельность, поощряло её. «Хотим лучше быть барскими», — была реакция крестьянской массы. «Вот как активно Его Превосходительство агитирует за сохранение крепостного права», — потешались помещики над министром государственных имуществ П. Д. Киселёвым.

После 1861-го «агитировать» было уже не за что. Альтернативы крестьянской самостоятельности теперь не было. Правительственная поддержка в масштабах огромной страны могла носить лишь паллиативный характер.

Голод посещал Россию нередко, он во многих губерниях был не большей неожиданностью, чем дождь или снег. Деревня обычно была готова к неурожайному году. Помещики хранили хлеб про запас. Для одних крестьянин был братом во Христе, для других — просто имуществом; но никто не желал своим крепостным голодной смерти.

Голод 1869-го посетил уже свободную страну.

«Мы устраиваем лотерею в пользу бывших крепостных. Смотреть на то, что творится, — ужасно. И всё-таки они предпочитают умирать от голода, чем работать. Делайте из этого какой угодно вывод, но здесь, по крайней мере, эмансипация отбросила их далеко назад. Свобода стала здесь не благом, а злом для крестьян» [8]. — Это не чёрная клевета крепостников. Это выдержки из писем А. К. Толстого.

Удивляться ли после всего сказанного исходу битвы за русский европеизм? Она была проиграна надолго. Поначалу в умах. Но могло ли дело ограничиться лишь идейным крахом?

Может быть, и могло. Но, во всяком случае, — не в России.

 

1.    См. об этом в: Толстой А. К. Собр. соч. в 4-х т. М., 1964. Т. 4. С. 269-273.

2.    Меньшиков М. О. Письма к ближним. СПб., 1909. С. 83.

3.    Положение об устройстве евреев. Цит. по: Пайпс Р. Сергей Семёнович Уваров. — М.: Посев, 2013.

4.    Розанов В. В. Цит. по: Империя и нация в русской мысли XX века / Сост., вступ. ст. и прим. С. М. Сергеев / М.: Изд. группа «Ски- менъ»; Изд. дом «Пренса», 2004.

5.     Деникин А. И. Путь русского офицера. — М.: Современник, 1991. — 300 с.

6.    Лотман Ю. М., Успенский Б. А. Отзвуки концепции «Москва — третий Рим» в идеологии Петра I. — Успенский Б. А. Избранные труды. В 2-х т. Т. 1. М.: Гнозис, 1994.

7.    Цензура в царствование императора Николая I // Русская старина. 1903. № 2. С. 306.

8.    Толстой А. К. Собр. соч. в 4-х т. М., 1969. Т. 4. С. 351.

 

Газета Протестант.ру

Мир в Боге.ру

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: