Религиозные аналоги советской модели социального недоверия

В категориях: Политика, экономика, технология

Джеффри Хоскинг

Джеффри Хоскинг (р. 1942) – профессор русской истории Университетского колледжа в Лондоне в отставке, автор многочисленных книг, посвященных истории России.

Охота на ведьм

Моя базовая гипотеза состоит в том, что сталинский террор стал апогеем катастрофического надлома общественного доверия как в Советском Союзе в целом, так и в партийно-государственном аппарате в частности. Советские кампании террора часто называют «охотой на ведьм», и такая метафора вполне уместна. Аналогичный крах социального доверия наблюдался в некоторых регионах Европы в XVI и начале XVII века.

В религиозной и культурной сферах нормативная целостность и стабильность были подорваны коренными реформами, связанными с противоборством между протестантизмом и католицизмом. Реформаторы намеревались очистить церковь и использовать ее влияние для создания богоугодного общества, искоренив с этой целью пьянство, преступность, мелкие проявления насилия, а также укрепив семью. Они были образованными и начитанными людьми, а потому главными своими орудиями считали слово и правильную доктрину. Они отвергали примитивные и эклектичные практики, посредством которых социальное большинство прежде пыталось ограждать себя от несчастий: в этом ряду оказались крестное знамение, ношение амулетов, благословление посевов, поклонение образам святых. Запрещение подобных вещей казалось простым верующим, особенно неграмотным, возмутительным и даже угрожающим. Лишившись привычных средств защиты от опасностей и рисков, они утрачивали уверенность в завтрашнем дне, в особенности относительно плодовитости скота, доброго урожая, продолжения человеческого рода, брака и семейной жизни вообще – то есть тех вопросов, в которых любое общество вынуждено зависеть от случайностей.

В этой атмосфере всеобщей уязвимости оформилось и обрело широкое хождение новое понимание радикального зла. Некоторые теологи утверждали, что конкретные члены сообщества, обычно женщины, заключали соглашение с дьяволом, становясь тем самым соучастниками великого заговора, направленного на подрыв богоугодного мира. В противовес моральным установкам католических и протестантских реформаторов, которые вписывали вопросы человеческой фертильности и семейной жизни в строгие и устойчивые рамки, охотники на ведьм рисовали перевернутый мир, где людские привязанности попирались, продолжение рода прерывалось, а семьи расшатывались и распадались.

Некоторые пожилые женщины, которых обычно считали хранительницами общественного доверия и традиционного порядка, подозревались в сговоре с дьяволом и участии по его наущению в разрушении семей, убийстве детей, потраве животных и порче посевов[9]. В ходе дознаний, которые обычно сопровождались пытками, обвиняемые сознавались в приписываемых им злых кознях. После этого их предавали смерти в основном посредством сожжения на костре, искореняя тем самым зло, стоящее за ними.

Нарратив абсолютного и вездесущего зла имел смысл только в контексте вселенской церкви (или, в то время, трех вероисповеданий, претендовавших на вселенский статус, – католицизма, лютеранства и кальвинизма), дерзающей создать царство божье на земле, но не преуспевающей в этом. Причем такая церковь была склонна драматизировать это противопоставление, активно рисуя картины тотально безбожного общества. В те времена, когда люди жили в постоянном ожидании последней битвы между Богом и Сатаной, многим духовным и светским властителям казалось исключительно важным более четко прочертить границы доброго и злого, закрепив видение правильного общества адресованным каждому напоминанием о тех опасностях, которые ему угрожают[10].

Не все части Европы были в равной мере затронуты этой борьбой. Охота на ведьм наиболее яростно велась в тех регионах, где религиозная реформа оспаривалась или затевалась внезапно, а также в приграничных зонах, где различные конфессии тесно соприкасались между собой. Другим определяющим фактором была устойчивость судебной системы (или, напротив, ее недостаток). Ведьмы наиболее интенсивно преследовались там, где на смену традиционному деревенскому или барскому суду шел мировой суд, еще не успевший в полной мере вписаться в систему королевских судов.

Не имевшие должной подготовки местные магистраты более охотно верили в дьявольские козни и заговоры, чем судьи королевских судов, старавшиеся быть более беспристрастными и не склонные огульно санкционировать применение пыток на допросах. Суды инквизиции также подходили к делам о колдовстве и ведовстве более тщательно, поскольку в их распоряжении имелась изощренная система добывания доказательств[11].

 

Авторизованный перевод с английского Андрея Захарова и Екатерины Захаровой

Примечания

[9] Levack B.P. The Witch-Hunt in Early Modern Europe. London: Longman, 1995. Ch. 2.

[10] Clark S. Inversion, Misrule and the Meaning of Witchcraft // Past & Present. 1980. № 87. P. 98–127.

[11] Levack B.P. Op. cit. Ch. 3.

 

«Неприкосновенный запас» 2013, №6(92), Джеффри Хоскинг, Доверие и недоверие в СССР: общий обзор

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: