Личное достоинство и тюрьма: внутренний мир личности в России и на Западе

В категориях: Политика, экономика, технология


В поисках пространства свободы

 

В.А. Шкуратов

Сравним два известных произведения: «Остров Сахалин» А.П. Чехова и «Надзор и наказание» М. Фуко. У обоих авторов несвобода есть отправной пункт маршрутов поиска свободы.

Я попробую дать общую оценку двух пенитенциарных эпопей, которые представлены в этих произведениях. По Фуко, тюрьма есть главная лаборатория всех других разновидностей власти-знания: производственных, армейских, школьных, психиатрических, научно-психологических и т. д. Заточение принудительно социализует стихийное, асоциальное начало человека, которым индивид не смог самостоятельно овладеть. Другие дисциплинарные практики также подменяет самоопределение личности знаниево-кратическими схемами только мягче, вкрадчивее. Русская власть не может обеспечить цивилизованный минимум социального надзора за человеком, западная слишком въедается в жизнь и внутренний мир личности, парализуя её саморазвитие — такой вывод можно предугадать из предварительного сопоставительного анализа главных пенитенциарных трудов Чехова и Фуко.

Оба автора не довольствовались критикой наличного порядка. Они неустанно искали ресурсы персонализации, которые человек мог бы назвать своими. Чеховская доктрина воспитания и самовоспитания начинается со знаменитых строк о выдавливании раба по капле. Фуко обращается к техникам себя (techniques de soi). Они относятся к сфере культуры и типологически отличаются от «микрофизики власти». В одном случае индивид называет своей личностью и своим «Я» интериоризованные дисциплинарные практики. То, что именуется техниками себя, не относится к инструментам биовласти и не служит эффективности хозяйственно-управленческой машины. Это, скорее, эстетические и вполне самодостаточные феномены, «рефлексивные и волевые практики, посредством которых люди не только фиксируют себя правилами поведениями, но ищут, как трансформировать самих себя, как модифицироваться в их единичном существовании и как сделать из их жизни произведение, которое имеет некоторую эстетическую ценность и отвечает некоторым критериям стиля» [Foucault 1984: 17]. Из таких техник создаётся культура себя. Фуко-историк и теоретик обнаружил более развитую, чем на буржуазном Западе, культуру себя в Древнем Риме первых веков нашей эры. Здесь «развитие культуры себя сказалось не в умножении факторов, препятствующих умножению желаний. Критерием успеха такой работы, как и прежде, выступает умение индивидуума властвовать над собой, но эта власть отныне распространяется на опыт, в соответствии с которым отношение к себе принимает форму не просто владения, но радости, не ведающей надежд и тревог» [Фуко 1998: 76-77].

Существенно то, что устрожение морали в начале нашей эры не носит законодательного характера и не распространяется на всё общество. Оно остается достоянием элиты, что, видимо, должно свидетельствовать о продуманно личном характере движения. «Философы не предлагали проект всеобщего принудительного законодательства, не пытались ввести какие-либо унифицированные меры или наказания, которые позволили бы привести к строгости всех людей разом, но, скорее, призывали к ней индивидуумов, готовых вести жизнь, отличную от той, что ведут "многие"» [там же: 48]. Античность показывает пример элитарного самоопределения там, где Новое время, объединив знание и власть, ставит на поток производство субъективности. Частное существование оказалось в буржуазном обществе социально признанным и юридически защищённым, но внутренне непроработанным и в этом отношении табуированным. Античность же не стесняется говорить о сексуальных делах, однако медлит с установлением для них всеобщих правил. Бдительности к движениям желания — да, осуждению грехов, как в Средние века, или распространению стереотипных научных знаний о человеке, как в Новое время, — нет.

Фуко показывает амбивалентность прогресса. Всеобщее образование, доступная медицина, гигиенизация населения, гражданское равноправие есть атрибуты демократии и общества благосостояния, но в то же время — тотального дисциплинирования западного человека. Внутренний референт указанных дискурсивных практик, человеческое «Я», оказывается унифицированным и психологически ненаполненным. В обществах Нового времени есть забота о поддержании неприкосновенности частного мира, но нет заботы о себе в античном понимании. По Фуко, подлинное «Я» человека находится вне зоны действия массовых дискурсивных практик, которые внедряют в наше эго надзирающее за ним супер-эго. Это «Я» есть пространство собирания себя как над нормативной целостности. В «Заботе о себе» нет отдельных разъяснений относительно дискурсивной материи, из которой произрастает моральный римский гедонизм Империи, но, видимо, он неотъемлем от новых литературных форм этого периода. Ведь творцами культуры себя были не только философы и врачи, но также поэты, литераторы, нашедшие более изысканные, чем прежде, способы передачи человеческих переживаний. Без художественного слова сформировать «Я» как эстетическую вещь невозможно.

И здесь между Чеховым и Фуко намечается следующая точка соприкосновения. Не только как авторами, исповедовавшими чрезвычайно гибкий способ выражения, ускользавший от идеологической однозначности, но и как практиками своей жизни. Фуко отстраивается от линейного программирующего порядка биографий. Включение малой истории человека в большую историю есть работа дисциплинарного дискурса Нового времени. Фуко хочет создать индивидуальную историографию, т. е. историю, выводимую из гедонистически-аскетического самосотворения человека.

Что касается личной жизни Фуко, то она была полуподпольной, поскольку в ней мыслитель практически отстраивался от принятого порядка получения наслаждений, который он препарировал и критиковал теоретически. Какие сопоставления напрашиваются в этой плоскости между французским культурологом, умершим от СПИДа, и русским писателем, умершим от туберкулеза? Чехову тоже было, что скрывать. Отсюда его отвращение к самораскрытию. «Мы всё ещё можем сказать, вторя замечанию, сделанному в 1929 г. одним их самых значительных ранних исследователей Чехова, что из всех крупных русских писателей XIX в., мы знаем Чехова менее всего. Множество биографических материалов было издано после смерти Чехова в 1904 г. его сверстниками, коллегами и друзьями, так же как исследователями и архивистами; недавно и большая часть того, что скрывалось до эры гласности, увидело свет. Тем не менее, чеховская личность остаётся для нас, как для многих его современников, совершенно закрытой», — пишет американский исследователь творчества Чехова [Finke 2005: 1].

Чеховская «забота о себе» проявляется в постоянном сбивании настройки правильной, линеизирующей последовательности жизни. Он не желает вписываться в её дисциплинарные дискурсы. В больнично-медицинский — до последнего возможного момента скрываясь от осмотра и лечения, в профессиональный — до самого конца жизни прикидывая возможность смены занятий , в социально-организационный — смешивая деловые и дружеские отношения. Но эти аномалии сравнительно с правильным порядком Нового времени и являются свободной траекторией жизни, устанавливаемой самим и для себя вопреки принятому в Новое время порядку.

 

 

Фуко М. 1997. История безумия в классическую эпоху. СПб.: Университетская книга. Фуко М. 1998. История сексуальности-III: Забота о себе. Киев-Москва: Дух и литера, Грунт, Рефл-Бук.

Фуко М. 1999. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы. М.: Ad Marginem.

Чехов А.П. 1974—1983. Полное собрание сочинений и писем в 30 томах. М.: Наука. Finke M. 2005. Seeing Chekhov: Life And Art. Cornell University Press.

Foucault M. 1975. Surveiller et punir. Naissance de la prison. Paris: Gallimard.

Foucault M. 1984. L 'usage desplaisirs. P.

 

Политическая концептология: журнал метадисциплинарных исследований, 2013. № 1 (январь-март)

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: