На грани доверия и недоверия: суицид в СССР как реакция на недоверие

В категориях: Политика, экономика, технология


Алексей Тихомиров

Алексей Александрович Тихомиров (р. 1979) – историк, сотрудник Университета имени Гёте (Франкфурт-на-Майне).

Наиболее экстремальной пограничной ситуацией на грани доверия и недоверия являлся суицид. Данная проблема подробно документирована в письмах советских людей, которые, отчаявшись справиться с атмосферой тотального недоверия, оказывались перед дилеммой жизни и смерти. Волна самоубийств была зафиксирована в рядах «лишенцев» и их детей[44]; среди студентов после чистки вузов в 1924–1925 годов[45]; выдвиженцев, которых государство обрекало на стремительный взлет и еще более стремительное падение. Жизнь в 1920–1930-х годах была неразрывно связана с непредсказуемостью будущего, невозможностью объяснить происходящее и глубоким разочарованием. Государство принимало репрессивные меры даже по отношению к тем, кто еще вчера сражался за победу революции. Всепоглощающий страх перед угрозой пасть жертвой террора наряду с параноидальным поиском врагов среди своих создавали нервное напряжение, вели к моральному и физическому истощению, создавали ощущение тупика, единственным выходом из которого виделось самоубийство.

Трагичным документом обращения во власть человека, оказавшегося на грани жизни и смерти, является письмо беспартийного студента Томского университета Н. Панченко на имя наркома просвещения Анатолия Луначарского. Автор описывает невыносимое состояние нервного истощения вследствие агрессивного давления ГПУ, пытающегося завербовать его тайным агентом, несмотря на многочисленные отказы. История Панченко – типичный случай индивида, отказавшегося принимать правила игры в принудительное доверие. Все началось в 1925 году, когда автор письма под угрозами сотрудника ГПУ подписал согласие стать тайным агентом. Однако Панченко не выполнял обязанностей и доносов не писал. Как следствие сотрудники ГПУ многократно подвергали студента допросам, угрожая исключением из вуза, ссылкой и даже расстрелом. Письмо Панченко завершается мольбой о помощи:

«Дальше жить так невозможно… Тяжелый гнет в течение трех лет достаточно уже истрепал меня. Теперь единственный исход – это самоубийство. Вы с этим согласитесь, ведь иного ничего не может быть. Куда обратиться за помощью? Кто может повлиять на дела этого учреждения? К прокурору, который помещается в одном здании с ГПУ и, конечно, ему все незаконные дела известны, – я думаю обращаться бесполезно. И вот решил обратиться к Вам, товарищ Луначарский. Умирать слишком тяжело – жаль старуху мать, которая так любит меня. Прошу Вас, сделайте, что возможно! Буду обязан Вам своей жизнью»[46].

Самоубийство было очень чувствительной темой для советского государства: сам факт размышления гражданина о возможности совершения самоубийства оценивался властными инстанциями в качестве проявления недоверия индивида к советскому порядку[47]. Возможно, именно по этой причине государство чутко реагировало на письменные обращения граждан, в которых содержалась угроза совершения самоубийства. Суицид являлся радикальным проявлением автономности субъекта, его ответом на государственную политику недоверия, когда собственная жизнь становилась последним ресурсом переговоров с властью о личном спасении.

Данный тезис подтверждает письмо ветерана революционного движения Екатерины Ройзман генеральному прокурору СССР Андрею Вышинскому. После внезапного ареста по доносу соседа Ройзман выдвигает власти смелый ультиматум: «Я требую немедленного полного освобождения, в противном случае я отвечу самоубийством, предельный срок для ответа 15 июля»[48]. 11 июня получила от Вышинского краткий ответ с сообщением о проведении расследования и спасительным словом «ждите».

Настоящее письмо вскрывает механизм функционирования принудительного доверия в ситуации, пограничной между жизнью и смертью: оказавшиеся жертвами политики насилия и террора граждане были принуждены доверять государственным лидерам как наивысшей апелляционной инстанции. Реагируя на требование Ройзман, Вышинский руководствовался принципом укрепления советского порядка: он подтверждал правовую и юридическую монополию государства над телом индивида (даже врага народа), блокировал самоубийство как антигосударственный акт индивидуализации, а также включал автора в систему принудительного доверия – подчинения субъекта советскому порядку и поддержки минимального уровня доверия к государству.

Письма лидерам государства и партии стали важным инструментом продуцирования общего доверия к политическому порядку большевиков. Они позволяли вытеснить повседневный опыт недоверия, найти источники стабилизации и нормализации повседневности за счет коммуникативного слияния со всемогущими вождями. Через использование риторики доверия/недоверия авторы писем устанавливали эмоциональные связи с государством и боролись за воплощение в жизнь личных, профессиональных, экономических интересов. Письма во власть являлись таким образом составной частью процесса формирования советского государства и общества в режиме принудительного доверия. Авторы писем интроецировали опыт советской действительности, конструируя новые идентичности и создавая новые смыслы жизни после революционных потрясений.

Не законы, институты и права, а доверие и эмоциональные узы внутри замкнутого общества, функционировавшего по законам патрон-клиентских отношений, являлись звеном, связующим индивида с властью. Данную тенденцию при анализе функционирования кружков русской интеллигенции впервые отметила Барбара Уокер. Она доказала ключевую роль эмоциональных патерналистских связей в этих кружках, необходимых для реализации личных интересов, получения покровительства и достижения экономических успехов. Причину данной кружковой культуры исследовательница усматривает в слабости «универсальных связей капиталистического рынка и уз гражданского общества»[49]. Настоящий аргумент приобретает особую значимость при взгляде на раннее советское государство в целом: суровая советская повседневность требовала поиска покровителей и защитников для нормализации повседневности в условиях нестабильности и отсутствия ясных перспектив. Эмоции превращались в доступный и эффективный ресурс выстраивания политической коммуникации с властью, особым образом дозируя риторику доверия/недоверия. Письма к лидерам являлись своего рода попыткой заключения «патронажного контракта», нацеленного на защиту со стороны ресурсного, авторитетного и влиятельного патрона[50]. Не случайно Уте Фреверт делает предположение о доминировании категории верности, а не доверия в семантическом поле политической коммуникации сталинской России[51]. Но это только одна сторона медали.

Другой стороной проблемы является то обстоятельство, что письма советским лидерам показывают высокий уровень индивидуальной активности в формировании патерналистских отношений и торге о доверии/недоверии. Речь шла именно о доверии, потому что, несмотря на риски репрессий и преследований, в письмах описывался комплекс личных надежд, индивидуальных потребностей и частных представлений о будущем, удовлетворение которых ожидалось со стороны государства и партии. Реагирование структур власти на запросы населения виделось гражданами базовой предпосылкой для сотрудничества, солидарности и участия в большевистском проекте строительства нового государства, нового общества и нового человека.

Официально письма во власть интерпретировались в качестве отражения процесса формирования «политически сознательных граждан» – центральной цели ВКП(б) на пути формирования нового человека. Согласно большевистской идеологии, новый человек являлся частью коллектива, в котором частное подчинялось общему, а индивидуальное растворялось в общественном. Однако создание государственной бюрократической машины по работе с письмами населения обернулось прямо противоположным эффектом: движущей силой письменных обращений во власть являлось выражение индивидуальных проблем и интересов, защита личных прав и обязанностей или же просто донесение до власти критических замечаний о политике государства и партии. Вопреки пропагандистским историям о принесении частной жизни на алтарь революции в письмах во власть советские люди описывали личный опыт и представляли себя в качестве индивидов с ограниченной, но все же очевидной степенью автономности. Они гибко использовали, приспосабливали, манипулировали официальными идеалами, предписанными ролями и эмоциональной риторикой для реализации личных интересов и защиты своих прав[52]. Советский субъект был просителем игражданином одновременно, ловко комбинируя две ключевые модели коммуникации с властью.

В итоге письма во власть стали «ахиллесовой пятой» советского государства, которое несколько десятилетий спустя рухнуло от неразрешимого парадокса: нелиберальная система содействовала формированию либерального субъекта, который был вынужден доверять государству и партии, но в то же время формировал индивидуальный опыт отстаивания свободы за счет генерирования личных смыслов, интересов и потребностей как неотъемлемой части повседневности в условиях диктатуры[53].

 

Примечания

[44] Idem. The Ritual Lament: A Narrative of Appeal in the 1920s and 1930s // Russian History. 1997. Vol. 24. № 1-2. P. 127.

[45] Письма во власть, 1917–1927. C. 374.

[46] Письма во власть, 1928–1939. С. 107–108. О практике принуждения к сотрудничеству с ГПУ см. также: Письмо Е.П. Сеньковского Молотову, 9 сентября 1932 г. // Письма во власть, 1928–1939. С. 191–192.

[47] Pinnow K. Lost to the Collective. Suicide and the Promise of Soviet Socialism, 1921–1929. Ithaca; London: Cornell UP, 2010.

[48] Телеграмма Е.М. Ройзман И.А. Акулову, 26 мая 1935 г. // Письма во власть, 1928–1939. С. 272.

[49] Уокер Б. Кружковая культура и становление советской интеллигенции: на примере Максимилиана Волошина и Максима Горького // Новое литературное обозрение. 1999. № 40.

[50] Walker B. Kruzhok Culture: The Meaning of Patronage in the Early Soviet Literary World // Contemporary European History. 2002. Vol. 11. № 1. P. 108.

[51] Frevert U. Does Trust Have a History? // Max Weber Lecture № 1. 2009. European University Institute(http://cadmus.eui.eu/bitstream/handle/1814/11258/MWP_LS_2009_01.pdf?sequ...); Idem. Wer um Vertrauen wirbt, weckt Misstrauen: politische Semantik zwischen Herausforderung und Besänftigung // Eurozine. 2009. 13 januar (www.eurozine.com/articles/2009-01-13-frevert-de.html).

[52] Александру Лившину удалось убедительно показать, как борьба за восстановление прав на частную собственность после волны государственных экспроприаций в 1920-е годы стала главным мотивом массовых письменных обращений в органы советской власти (cм.: Лившин А. Указ. соч. С. 203–209).

[53] См. также: Krylova A. The Tenacious Liberal Subject in Soviet Studies // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian Studies. 2000. Vol. 1. № 1. P. 119–146.

 

«Неприкосновенный запас» 2013, №6(92) Алексей Тихомиров, «Режим принудительного доверия» в Советской России, 1917-1941 годы

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: