Античная этика и смирение

В категориях: Политика, экономика, технология


Лизгунов Павел

Античная этика неоднородна. Философские системы античности, исходя из различных космологических и антропологических представлений, предлагают различные этические нормы. Системы, полагающие в основу мира случайность или указывающие на его непознаваемость, относительность тяготели к эпикурейству (софисты, скептики, собственно эпикурейцы) и наиболее далеки от смирения. Мыслители, указывающие на высшее происхождение мира и человека, на некое родство человека с божественным, идеальным миром, проповедовали умеренность, воздержание, покорность закону и богам[24] – качества более близкие к христианскому смирению.

Из четырех кардинальных добродетелей (благоразумие, справедливость, умеренность и мужество) наиболее общая и наиболее близкая к изучаемой теме – добродетель умеренности (μετριότης). Μηδέν ἄγαν,ничего сверх меры – первая заповедь, начертанная на фронтоне Дельфийского храма. Это принцип, объединяющий самые разные школы античной мысли. Сущность любой добродетели кроется именно в умеренности: в умении найти должную меру различных качеств, нарушение которой приводит к различным порокам.

Для всей античной мысли характерно неприятие гордости. Гордость мыслится одним из нарушений принципа умеренности, состоянием, когда человек недостойный считает себя достойным чего-то великого. В античной письменности можно встретить множество историй о том, как человек был наказан (богами, судьбой, людьми) за собственную гордость. Отсутствие гордости обозначается термином ἀτυφία.

По мысли Аристотеля, человек, неспособный к подлинному величию, должен иметь скромность[25] – верное осознание своей малости. Это лучше гордости, но хуже великодушия.

Также античной нравственности известно такое явление, как кротость, πραύτης – дружелюбность, спокойствие, мягкость в обращении.

Наконец, наиболее близка к смирению религиозность части античных авторов. Как было отмечено, даже терминологически по отношению к богам допустимо и приветствуется именно смирение, малость – в иных случаях порицаемые. Практическим проявлением этого смирения является молитва, без которой преуспеть в добродетели и вообще в жизни для человека невозможно, по мнению многих античных авторов. Вот что Ксенофонт пишет о Сократе:

"В молитвах он просто просил богов даровать добро, убежденный, что боги лучше всех знают, в чем состоит добро. Если ему казалось, что ему дается какое-нибудь указание от богов, то уговорить его поступить вопреки этому указанию было труднее, чем уговорить взять проводника, слепого и не знающего дороги, вместо зрячего и знающего. Да и других бранил он глупцами, кто поступает вопреки указанию богов из опасения дурной славы у людей; сам же он совет от богов ставил выше всех человеческих отношений"[26].

Таким образом, в античной этике есть ряд нравственных явлений, приближающих ее к христианскому смирению. Однако и умеренность, и отвержение гордости, и допустимость скромности, и даже покорность богам не требуют от человека какого-то уничижительного отношения к самому себе. Напротив, самое вожделенное качество для всякого античного героя или мыслителя – это величие, великодушие. Это то, что роднит человека с бессмертными богами, то, к чему должен стремиться каждый: воин – путем подвига, философ – путем мудрости. В системе Аристотеля великодушие носит характер венца всех добродетелей. Он трактует его как проявление принципа умеренности в континууме «гордость (χαυνότης) – малодушие (μικροψυχία)», середину между этими двумя крайностями[27]. Μικροψυχία очень близка к ταπεινότης, часто употребляется взаимозаменяемо[28] или в паре[29]. Это качество, когда человек считает себя достойным меньшего, чем-то, чего он в действительности достоин. Великодушный, напротив, справедливо мыслит о себе предельно высоко, часто презирая других, меньших себя, их похвалу или порицание.

Следовательно, в своих пределах античная нравственность отлична от христианской почти до противоположности.

Чрезвычайно примечательна реакция античности не только на терминологию, но и на само христианское учение о смирении. Вот что пишет по этому поводу знаменитый критик христианства Цельс:

«Их (христиан – П.Л.) смиренномудрие (ταπεινοφροσύνη) — (результат) неправильного понимания мысли Платона, который говорит в одном месте в «Законах»: «Бог, согласно древнему преданию, заключая в себе начало, конец и середину всего существующего, действует прямо, идя по пути (указываемому его) природой; за ним всегда следует справедливость, наказывающая нарушителей божественного закона; кто хочет быть счастливым, следует за ней смиренно и скромно» (ταπεινὸς καὶ κεκοσμημένος). (А у христиан) смиренный (ὁ ταπεινοφρονῶν) смиряется (ταπεινοῦται) безобразно и на беду себе, повергшись наземь, бросившись на колени и ниц, облачившись в жалкую одежду и посыпав (главу) пеплом»[30].

Ошибочно оценивая первоистоки христианского учения (каковые следует искать в Ветхом Завете, а вовсе не у Платона), эти слова, тем не менее, дают яркое представление о восприятии античной мыслью учения христиан.

Интересно, что многие современные авторы пытаются совместить христианское смирение с античным великодушием[31]. Например, C. Holloway считает, что в христианстве призыв к смирению нужно понимать ограничительно. По сути, требуется лишь определенное ограничение гордости и уважение к другим, что вполне совместимо с великодушием по Аристотелю[32]. S. Hare также считает истинным, должным смирением уважение к другим и доказывает, что оно вполне совместимо с высокой самооценкой великодушного. Смирение с самоуничижением (то есть христианское смирение) он считает ложным[33]. M. Button также защищает «хороший» вид смирения. По его мнению, критика смирения вызвана излишней перегруженностью термина христианскими коннотациями. Правильное смирение, которое он называет «демократическим смирением» заключается в уважении к взглядам других и понимании неполноты своих взглядов[34]. Такое смирение также совместимо с языческим великодушием. Очевидно, что во всех предложенных видах смирения остается очень мало от христианства.

Авторы, пытающиеся породнить христианское смирение с античной этикой, искажают или античное учение, или (чаще) христианское. Складывается парадоксальная ситуация: чисто христианское, по своим истокам, понятие воспринимается секулярным миром, но затем так исправляется, что христианское смирение признается искаженным, а античное смирение (которого не было) – истинным.

И античность, и христианство требуют от человека верного взгляда на себя. Но разница в космологических и антропологических представлениях по-разному определяет этот верный взгляд. Единственное онтологическое основание для смирения в античности – осознание человеком своей малости перед божественным миром. Это осознание требует от человека верной меры во всем, в том числе умаления перед тем, что выше его, покорности богам, закону, государству. В зависимости от характера космологических оснований той или иной античной системы мыслей, этот мотив малости прослеживается более или менее четко. Для Платона, который подлинное бытие человека видит в божественном мире идей, человек призывается к умеренности, добродетельной жизни, смиренной покорности божественному закону. Для эпикурейцев, учащих о случайном происхождении мира, главной ценностью является наслаждение.

В христианстве онтологические основания для смирения гораздо сильнее: христианин осознает себя предстоящим не перед языческими богами, подверженными страстям, случайностям и т.д., и не перед безликим Абсолютом, но перед Единым и Личным Богом, сотворившим и содержащим все. Кроме того, в христианстве дополнительными мотивами для смирения являются учение о тварности всего мира (и человека) из ничего[35] и о падшести человеческой природы. Наиболее сильным мотивом для смирения человека является представление о некоем непостижимом смирении Самого Бога, особенно ярко проявленном в смирении Христа, что делает соответствующие степени смирения доступными уже только для христианина. Наконец, заключительным основанием является невозможность приобрести смирение без благодати Святого Духа, что делает смирение непостижимым для опытно его не познавшего.

Античность содержит некоторые элементы христианского смирения, но в целом его не приемлет. Это ярко проявляется в неприятии уже самого слова «смирение», в отсутствии в античном лексиконе единого термина, объединяющего указанные элементы смирения в античной мысли. Наконец, об отношении античности собственно к христианскому смирению ярко свидетельствует реакция античной мысли на соответствующее христианское учение и терминологию.

Таким образом, решая вопрос об уникально христианской принадлежности смирения на примере античности, можно сделать вывод, что в античной философии это качество отсутствует, хотя и содержатся отдельные его элементы. В целом христианское учение о необходимости смирения, умаления человека перед Богом и ближним, было радикально новым для античного мира. Следует согласиться с выводом французского исследователя этого вопроса Р. Готье, что идеал смирения античным философам был, без сомнения, неизвестен[36].

 

[24] Хвостов В.М. Очерки истории этических учений: Курс лекций. Изд 2. М.: Моск. высш. женские курсы, 1913. С. 30-66.

[25] Аристотель не использует здесь специального термина, но называет скромного человека благоразумным, σώφρων (Aristoteles Phil. Ethica Nicomachea 1123b. TLG 0086.010; Аристотель. Сочинения в четырёх томах. Т. 4. М.: Мысль, 1983. С. 130).

[26] Ксенофонт. Воспоминания о Сократе. М.: Наука, 1993. С. 22-23.

[27] Aristoteles Phil. Ethica Nicomachea 1123b. TLG 0086.010. Аристотель. Сочинения в четырёх томах. Т. 4. С. 130.

[28] Aristoteles Phil. Ethica Nicomachea 1125a. 2; Аристотель. Сочинения в четырёх томах. Т. 4. С. 133.

[29] Aristoteles Phil. De virtutibus et vitiis. 1251b. 15. TLG 0086. 045.

[30] Celsus Phil. Ἀληθὴς λόγος. 6.15. TLG 1248.001. Цит. по: Ранович А. Б. Первоисточники по истории раннего христианства. Античные критики христианства. М.: Издательство политической литературы, 1990. С. 307.

[31] Этот вопрос имеет длинную предысторию: уже в ΧΙΙΙ в. католические богословы (Альберт Кельнский, Фома Аквинский, Бонавентура) пытались найти точки соприкосновения между христианским смирением и античным великодушием.

[32] Holloway C. Christianity, Magnanimity, and Statesmanship // The Review of Politics, Vol. 61, № 04 (Fall 1999), p. 581-604.

[33] Hare S. The Paradox of Moral Humility // American Philosophical Quarterly, Vol. 33, №. 2 (Apr., 1996), p. 235-241.

[34] Button M. "A Monkish Kind of Virtue"? For and against Humility // Political Theory, Vol. 33, №. 6 (Dec., 2005), p. 840-868.

[35] На моменте тварности как основании смирения особенно акцентирует внимание Cathrein Н. Haben die heidnischen Pilosophen die Demut gekannt. // Zeitschrift für aszese und mystic, 1. Innsbruck-Wien-München: Verlagsanstalt tyrolia A.G., 1925/26. p. 283-288.

[36] Gauthier R.-A. Magnanimite. P. 405.

 

bogoslov.ru


 

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: