reveal@mirvboge.ru

Нравственность и политическая мораль в российском социальном пространстве

В категориях: Падая и поднимаясь


Александр Рубцов

 

В советское время было понятие «морально-политическое единство» народа. Неважно, единство кого с кем и что это была за «мораль» — но рядом с политикой стояла именно нравственная категория. Это была фикция, но считалось, что она должна там стоять. При нынешней власти подобная связка не проходит даже как блеф, как голая риторика. Не осталось ничего, что власть посчитала бы для себя зазорным сказать или сделать с оглядкой на элементарные приличия, на мнение сограждан с остатками мозга и совести. Начальство денно и нощно занимается воцерковлением государства, но ведет себя так, будто Бог умер и теперь дозволено все.

Это не более чем «оценочное суждение». В теории все сложнее и упирается в проблему универсальности норм. В терминологии все того же социального конструкционизма это предполагает переход от абстрактного «что?» к социологически конкретному «кто говорит»? Есть, конечно, фундаментальная рефлексия, выводящая базовые нормы из природы человека и общества, есть мировые религии с их системами запретов, есть, наконец, обыденное сознание, воспроизводящие тот же взгляд на мир через максимы в грубой, но доходчивой форме: «... оно и есть ...» (что также утверждает нормативный универсализм). Однако в реальной жизни, к тому же пришибленной постмодерном, всегда возникает не менее брутальный ответ: «А ты кто такой?» (в смысле: чем твои правила лучше других или их отсутствия вовсе?).

На вопрос: «Кто такой?» также есть доходчивый ответ. Всякий социум многослоен, и в нем всегда выделяются группы, по определению являющиеся экспертными в деле определения того, что такое хорошо и что такое плохо, красиво или некрасиво с этической точки зрения. Можно оспаривать статус этих групп и даже вовсе считать их не мозгом нации, а как раз тем, чем являешься сам, однако это, как правило, порождает проблемы с последовательностью в собственных действиях, вкусах и сознании. Тогда нужно быть сухим аскетом, позволяющим себе лишь отдельные вкрапления из чужой жизни в виде нечеловеческой музыки, хороших галстуков и роллс-ройсов на лыжах, но уже к литературе относящимся на уровне «очень своевременная книга».

В современном обществе чаще бывает другое: власть апеллирует к моральным устоям традиции и «народа», надуто, с каким-то почти лопающимся высокомерием высказывается о «креативном классе», но при этом ездит на бронированных пульманах, носит прикид от Brioni и Bogner и развлекается исключительно аристократическими видами спорта, демонстрируя себя в этом качестве по центральным каналам явно не для народа (для этого есть комбайны в поле), а именно для людей «со вкусом». На «элитных» сборках вроде Валдайского клуба видно, что людям из власти (лидеру, но не только) очень нравится производить впечатление именно на эту аудиторию, а вовсе не на «народную» массовку, с которой на Новый год приходится натужно и не в лад выкрикивать: «Россия!!!». Эстетика всегда имеет отголоски в этике, и это, конечно, крайне драматичный конфликт: нравиться хочется как раз тем, с кем главный разлад, если не война. Это не для жизнеописания, а только для констатации: точки отсчета есть, по крайней мере ситуативно, и о репутации здесь вполне можно говорить, причем в бытовом, общепринятом смысле.

Казалось бы, житейски пошло, методологически наивно и философически отстало покушаться сейчас на анализ нравственного измерения политики, тем более в условиях торжества безлимитного цинизма. Однако даже здесь остается пространство политически значимой морали — там, где люди решают для себя вопросы уважения и самоуважения. Речь не об уважении или неуважении к власти, хотя даже «согласные» с режимом близки к обструкции: формула «если не… то кто?» выражает обреченность власти, у которой нет иных достоинств, кроме умения валить конкурентов на дальних подступах, создавая кадровый вакуум. Важнее другое: власть демонстрирует абсолютное, вопиющее неуважение к значительной и далеко не худшей, а то и лучшей (если верить В. Суркову) части общества. Уже не раз пытались найти общий знаменатель для массовидной сборки, именуемой «рассерженные горожане». Считается, что этим людям чего-то вдруг резко стало не хватать — политического представительства, социальных лифтов, перспективы… Но, возможно, для начала этим людям не хватает, чтобы через них не переступали, не вытирали ноги, не плевали в лицо и душу.

Нет власти, которая измывается над народом, — есть народ, который это терпит. Или не терпит. «Народ» в данном контексте — не морализаторская абстракция, а осмысленно употребляемое понятие. Власть полагает, что разыгрывает простую комбинацию: отдается в одной масти ради более выгодной взятки в другой. Она окончательно «забивает» на свою репутацию у понимающей публики и пытается набрать максимум очков у менее требовательной, но более внушаемой аудитории. Однако по мере нагнетания конфликта проблема из области простой электоральной арифметики переходит в зону политической «физики». Становится важным и даже решающим не только число недовольных, но и сам градус недовольства — температура протеста. Когда здесь «закипает», брызги разлетаются окрест, разогревая среду и контактирующие массы, — и все это в условиях повышающейся теплопроводности. Потеря репутации, начинавшаяся и задуманная в качестве локальной, оборачивается массовым афронтом. Ссориться со средой экспертов и медиаторов, думая выехать на народной любви, в нынешних условиях грубая ошибка — даже при контроле над СМИ, с потенциалом зачисток и пр.

Наконец, должны быть причины выбора стратегии, вынуждающей портить репутацию и терять реноме — помимо личностных и субъективных, хотя и это важно.

Мансур Олсон видит три такие причины. Во-первых, оторванность от реалий и дефицит информации, необходимой для выбора оптимальной стратегии. Во-вторых, формирование институциональной среды, с инерцией которой автократ уже просто не в состоянии справиться. И наконец, элементарная незаинтересованность в будущем. Именно этот последний фактор объясняет грабительскую внутреннюю политику многих современных диктаторов в странах третьего мира.

Насколько все это применимо к России — разговор отдельный. Но к теме репутации проблема времени имеет самое прямое отношение. Важно, в каком временном горизонте люди измеряют свою и чужую репутацию, кто здесь диктует историческую размерность оценки: стратег или оперативник. Возможно, одна из главных проблем сейчас именно в этом: будущее ампутировано. Даже за концепцию долгосрочного развития (КДР) у нас пытались выдать Стратегию-2020. Когда временной горизонт так сжат, репутацию вытесняют рейтинги.

Но проблема остается. Теряя реноме, начинают дискредитировать саму форму репутации. То, что публичные обструкции политиков и функционеров не ведут ни к каким последствиям, значит много больше, чем простая задача покрыть своих, будь то воры из бюджета, у конкурентов, из чужих книг, диссертаций и авторефератов. Репутацию пытаются искоренить как явление, для чего надо не только возвышать опущенных, но и дискредитировать все, еще как-то сохранившее остатки самоуважения, достоинства и признания, например, - академию — как бы к ней ни относиться изнутри науки.

Это опасно для страны в целом. Уважение как таковое на глазах истекает из этой якобы социальной среды. «Ты меня уважаешь?» — этот сакраментальный вопрос становится судьбоносным и для трезвой России, и редкий ответ окажется тут положительным. Наоборот, просторы Родины буквально заливает тяжелая и густая нелюбовь. Власть делает все, чтобы развалить общество взаимным презрением и враждой, забыв, что это разваливает государство.

Страна, в которой люди ненавидят и боятся друг друга, обречена. Спасет только стыд — если он еще остался. Русских всегда можно было поднять на «стыдно!» и «слабо?». Когда-то с этой светлой идеей согласился даже великий русист д-р Биллингтон, пожизненный директор Библиотеки Конгресса США.

 

«Отечественные записки» 2014, №1(58)

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: