reveal@mirvboge.ru

От государства-пастыря к универсальной безопасности населения

В категориях: Политика, экономика, технология


Кирилл Мартынов

 

В условиях христианской культуры в Европе и России государь становится не просто сувереном, которому подвластна некоторая территория, но и пастырем своего народа, нуждающегося в управлении и опеке.

Пастырская власть находит своего преемника в идее государственного интереса, raison d'Etat, получающей оформление к XVII веку и предполагающей, что государство является носителем политической истины и высшей формы рациональности, не требующей дополнительных оснований. Отныне все действия государства совершаются во имя государственного интереса, и оно заявляет о своем вечном существовании; накопление и распределение ресурсов, как территориальных, так и биополитических, оно уже не имеет никакой конечной цели — в отличие от христианской политической философии, сохранявшей библейские представления о конце истории.

Безопасность населения также становится государственным интересом; стремительно внедряются меры, направленные на ее поддержание: это и борьба с голодом, и гигиенические и эпидемиологические кампании, и военные приготовления, преследующие накопление «живой силы». Система внешних государственных интересов складывается после Вестфальского мира: Фуко говорит здесь о «военно-дипломатической технологии, которая заключается в накоплении и приумножении сил государства посредством системы союзов и аппарата армии»[11]. Внутри государства обеспечение его интересов возложено на полицию, в расширительном смысле слова.

Говоря о безопасности как таковой, Мишель Фуко вводит это новое понятие — наряду с суверенитетом и дисциплиной, обсуждавшимися в его более ранних работах, — как еще один принцип господства. Вопреки напрашивающейся интерпретации, он не считает, что безопасность противопоставляется дисциплине или ее отменяет. Напротив, в его логике дисциплинированные тела дополнительно направляются и организуются системой юридических правил, созданных ради безусловного сохранения безопасности. Ясно, что для Фуко вопрос о взаимодействии между этими тремя формами господства представляет большой теоретический интерес, но в своих лекциях он оставляет его до некоторой степени открытым.

Итак, население существует теперь в треугольнике суверенитет — дисциплина — безопасность. Если суверенитет действует как простейшая бинарная система запретов и предписаний, если дисциплина предписывает определенную форму поведения, направленную на увеличение эффективности использования тел, и организует себя через систему сквозного микронадзора в духе бентамовского Паноптикона, то безопасность представляет собой качественно иной регулятор. Безопасность опирается на некоторое «обычное поведение» и определяет границы приемлемых отклонений от такого поведения. Иными словами, в отличие от дисциплины безопасность не предписывается, но «обнаруживается». Механизмы безопасности активизируются только в том случае, если замечены следы выхода за средние значения поведения. Поэтому безопасность с самого начала полагается как некоторая естественная, не изобретенная вновь практика. С этой точки зрения безопасность напоминает «интерес» в общем смысле слова, как он понимается классической политэкономией, — то есть рациональный поиск выгоды для субъекта. Здесь происходит очевидное сближение безопасности и государственного интереса.

Между дисциплиной и безопасностью, вне зависимости от желания Фуко, для которого последнее понятие обретало свой смысл именно как дальнейшее развитие идеи дисциплинарного общества, обнаруживается серьезный разрыв. Дисциплина, например, стремится к искоренению бродяжничества и нищеты, тогда как безопасность ставит вопрос о допустимой мере этих явлений. Безопасность преподносится как новая форма государственной рациональности, сумма убытков и доходов, связанных с принятием тех или иных мер. Финальные решения вообще отменяются, вместо них вводится нечто вроде принципа малых дел. Терроризм, как и бедность, вероятно, нельзя искоренить до конца, но против него можно вести эффективную борьбу и наблюдать постепенные (и бесконечные) «улучшения ситуации». Так государственный интерес начинает действовать не в режиме нормативного целеполагания, но в форме Realpolitik, и это знаменует окончательный разрыв с пастырством. Власть уже ничего не может обещать населению — кроме того, что постарается сделать «все возможное в данных обстоятельствах».

Государственное управление отныне полностью сводится к управлению населением, или к биовласти. Население становится предметом неусыпной заботы, направленной на охрану здоровья и гигиены, повышение эффективности труда. Предметом политики становится человеческое тело.

В ходе своих рассуждений Фуко совершает любопытную переинтерпретацию понятий, на которой стоит остановиться отдельно. Во время лекции 1 февраля 1978 года он заявляет, что, если бы у него была возможность, то он изменил бы тему курса, назвав его не «Безопасность, территория, управление», а скорее «Лекции об управленчестве». По сути то, что в первых лекциях называлось им европейскими механизмами безопасности, теперь получает новое именование — «управленчество». Существует версия, что основным мотивом такого высказывания Фуко могли быть соображения, обусловленные ненужными этатистскими и статичными коннотациями термина «безопасность».

Нужно отметить, что в русском языке пока нет общепринятого перевода для этого неологизма Фуко (gouvernementalite). Переводчики лекций избрали термин «управленчество», другие авторы предпочитают «правительность». Руслан Хестанов в обстоятельной статье, посвященной анализу либерального государства у Фуко[12], справедливо поясняет, что смысл термина gouvernementalite передать не так просто. В обсуждаемых нами лекциях он отсылает и к правительству, gouvernement, и к мышлению, привычкам, mentalite, указывая таким образом на основную функцию понятия безопасности в системе мышления позднего Фуко, где она становится ключевой метафорой, отвечающей за распределение и взаимодействие макро- и микрофизики власти.

Как уже говорилось, первая является обычным предметом политической теории, мыслимой как теория государства, последняя же традиционно остается в тени. Еще в своих ранних трудах, таких как «История безумия в классическую эпоху», Фуко акцентирует внимание на микровласти, которая находит опору в образе действия и мышления самого человека. Власть — это не вещь, находящаяся в собственности государства, или его магическое свойство. Государственная политика вырастает из низовых повседневных практик и представлений людей о норме. Классическое определение государства Макса Вебера, приписывающее власти «монополию на легитимное насилие», апеллирует именно к этой истине. Государство создается не вследствие маниакальной экспансии воли правителя, а опирается на психологические модели, привычки, опыт рядовых представителей «населения». Именно они в конечном итоге являются творцами власти, той инстанцией, которая генерирует и упрочивает режимы господства. Безопасность — своеобразный прием, позволяющий обеспечивать связь между государственной властью и практиками «нормального поведения». «Делайте только то, что признается безопасным в разработанных нами инструкциях, ведь это в ваших собственных интересах», — так можно сформулировать способ управления, характерный для либерального государства. Этот прием вовсе не является нейтральным, «естественным» и тем более — единственным, который может обеспечить существование человеческого общежития.

Под управленчеством, таким образом, понимается механизм, позволяющий государству как бы передавать управление обществом в руки индивида, который, однако, действует в рамках предписанных ему режимов безопасности. Эсхатологические ожидания гибели или обесценивания государства под натиском общества (вспомним знаменитый публичный диспут Фуко и Хомского о природе человека) оказываются в итоге частью новой стратегии государственного правления. Либеральное государство и сопутствующее ему «гражданское общество», говорит Фуко, порождаются сложной диалектикой, в которой, с одной стороны, выступает поводырская власть и нормализация дисциплины, а с другой — антиповодырская утопия о конце государства и его исторического времени, а также перемещение центра господства в сферу безопасности. В этом ключе Фуко трактует парадоксальные ситуации, известные, в частности, из русской истории, — когда архаические религиозные общины разлагались, превращаясь в атеистические коммуны, а традиционная форма пастырства, идеализируемая Достоевским, сменялась новым, куда более жестким пастырством сталинизма.

Прямое вмешательство государства в жизнь общества замещается по мере развития либерального правления набором дистанционных сигналов. Дисциплина и нормализация постепенно приватизируются: «гражданское общество» в лице своих многочисленных коллективных и индивидуальных агентов добровольно принимает на себя функции по обеспечению безопасности, то есть нового режима господства. Именно здесь возникает безопасность как высшая, не подлежащая обсуждению форма блага, во имя которой становится возможным объявлять о надлежащих правилах поведения («не стойте под стрелой», «не пытайтесь самостоятельно покинуть кабину лифта в случае аварии» и множество других аналогичных предписаний на бытовом уровне). «Индивиды должны превратиться в "экспертов, специализирующихся на себе самих", практиковать культурную и просветительскую заботу о своем теле, сознании, формах поведения, а также о теле, сознании и формах поведения членов своей семьи»[13].

Приватизация и рассредоточение режимов господства описываются при этом в терминах повышения эффективности и благоденствия, причем это описание выносится за скобки отношений гражданина и государства: «Гражданин-потребитель становится активным агентом безопасности, гражданин-работник становится активным агентом модернизации промышленности»[14]. Слоган о безопасности в московском метро выражает желание и даже прямое повеление граждан-пассажиров. Более того, они сами его и произносят.

Тот же переход можно обсуждать в рамках противопоставления оседлости и мобильности. Дисциплинарные, долиберальные режимы господства предписывали надлежащее поведение каждому отдельному элементу системы: солдат должен жить по уставу и соблюдать определенный распорядок дня, рабочий должен подчиняться правилам, установленным на предприятии. Объектом изоляции выступал в этих условиях тот, у кого нет своего собственного места, предписанного дисциплиной, — бродяга, сумасшедший, больной. Либеральные режимы, приватизировавшие режимы господства через внедрение безопасности, научились управлять принципиально иным населением: фрилансерами, наемными работниками, мигрирующими по миру, «креативным классом», не знающим дисциплинарной и принудительной оседлости, но, напротив, считающим себя свободным в выборе способа существования. Безопасность сделала дисциплину предметом внутренней гордости для населения неолиберального государства, мечта об эффективности управления собственным телом была дополнена грезами об успехе, который приносит эффективное управление собственной судьбой, превращение собственной жизни в капиталистическое предприятие, добровольно подчиняющееся законам рынка. Население получило право называть себя «гражданским обществом», чтобы обеспечить государству нового типа бесконечное благоденствие.

Концепция Фуко хорошо объясняет шок, который западному миру, с его привычными представлениями о безопасности, пришлось пережить после 11 сентября 2001 года. Для наблюдателей, стоящих на антиэтатистских позициях, самым удручающим опытом стала тогда не трансформация государственной политики и реакция СМИ, а готовность общества без особых раздумий участвовать в раздувании всеобщей подозрительности и антиисламских настроений, активно приветствуя сворачивание гражданских свобод. Оставляя в стороне конспирологические версии, объясняющие те трагические события и их непосредственные следствия целенаправленными действиями американского правительства или даже каких-то тайных организаций, стоит задаться вопросом: не было ли подлинным автором лозунга «Безопасность любой ценой!» гражданское общество? Но если так, то не имеет смысла редуцировать проблему безопасности к государственной политике и государственным амбициям: при подобном подходе мы не увидим сути современного управленчества, которое постоянно воссоздает себя в рамках заботы о населении.

Наше внимание должен привлекать не «Патриотический акт», а вполне демократический режим, питавшийся теми же grassroots, из которых вырастала политика администрации Буша-младшего и его последователей. Речь идет о сдвиге в общественном сознании, проявляющем себя не только (и не столько) в том, как население относится к защите от терроризма, но и в формирующейся системе надзора за поведением граждан: родителей по отношению к собственным детям, мужчин-работодателей — к женщинам-подчиненным и т. п. Настойчивая готовность властей заботиться о соблюдении прав ребенка, бороться за политкорректность и против дискриминации, а также наша толерантность к этой посреднической миссии государства, которое, вытесняя прежние способы саморегуляции, встраивает свои механизмы безопасности во все социальные пространства, — все это анализируется Фуко в том же контексте, что и война с терроризмом.

Родители как потенциальный источник насилия отождествляются в общественном сознании с террористами или преступниками, государственная безопасность становится неотличимой от режима безопасности, установленного в детской комнате. Отсюда взрыв security studies, переживаемый сегодня западным миром. Большой брат активно интериоризируется сегодня нормализованным субъектом, окруженным гигиеничными вещами, заботливым государством и ироничными СМИ.

В российском контексте выводы Фуко окрашиваются характерным национальным колоритом. Несмотря на тяжелую память о революционных потрясениях XX века, наше общество еще не преодолело привычку к патернализму, явно не прошло стадию антиповодырческой рефлексии и как следствие не перешло к либеральному правлению. Отечественная версия gouvernementalite сегодня связана с традиционным для России желанием заимствовать передовой опыт Запада: примерами могут служить попытки механически импортировать практики вроде ювенальной юстиции, которые — в отличие от аутентичной логики либерального управленчества на Западе — насаждаются сверху и встречают негативную реакцию у населения. Наблюдающаяся в последнее время архаизация российского общества приводит к возобновлению запроса на государя-пастыря, с которым ассоциируется «русский путь», «национальная идея» или иной хилиастический смысл существования для «населения». «Политическая и суверенная нация», «гражданское общество», «революция» присутствуют как концепты не в массовом сознании, а лишь в языке малочисленной вестернизованной интеллигенции. Не случайно ее представители мыслят свое существование в России в терминах обеспечения безопасности[15].

 

[11] Безопасность, территория, население. Цит. изд. С. 471.

[12] Хестанов Р. Либеральное правительство: технологии управления // Пушкин. 2009. № 3.

[13] См.: Rose N. Governing "advanced" liberal democracies // Foucault and Political Reason (ed. by A. Barry, T. Osborne, N. Rose). Chicago University Press, 1996. P. 59.

[14] Там же.

[15] См., например: Бершидский Л. Мистер Хайд в Большой Капусте. URL:http://www.snob.ru/selected/entry/56635

 

«Отечественные записки» 2013, №2(53)


 

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: