Католический ответ на либерализм и атеизм

В категориях: Политика, экономика, технология


Генрих А. Роммен

Реакция Церкви на новую цивилизацию и новую философию права выразилась в осуждении принципа индифферентизма как основы терпимости и в неприятии принципа разделения Церкви и государства в качестве некоего идеала политического развития. Церковь отвергла новую позитивистскую доктрину, которая превращает суверенную волю государства в источник права и тем самым не признает значения естественного и божественного закона, отрицает независимость священных установлений канонического права.

Церковь открыто заявила, что материалистическая философия и натуралистическая этика, которые опираются на позитивистскую философию – будь то капиталистического или марксистского толка – и которые объявляют себя наследниками отжившей эпохи теологии и метафизики, ведут человечество по бесконечному пути к земному раю. Церковь так же отвергла основной постулат галликанизма – передачу дел от церковных судов светским, под мнимым предлогом злоупотреблений духовной власти или неспособности церковных судов осуществлять правосудие. Она осуждает принцип повсеместного и постоянного преобладания гражданского права над каноническим, точно так же как она отвергает положение, что конкордаты могут произвольно расторгаться государством в зависимости от государственных интересов или политической конъюнктуры. Церковь не приемлет современный тезис о лишении ее права участвовать в воспитании и образовании верующих и их детей.

Наиболее важным актом, укрепившим Церковь в ее противостоянии с новой цивилизацией, стала декларация Ватиканского собора о том, что папа непогрешим, когда он объявляет ex cathedra определения веры и нравственности, обязательные для всей Церкви. Одновременно этот Собор покончил с остатками примиренческой теории фебронианства и галликанства. Теперь Церковь готова ответить на вызов новой мирской цивилизации с ее антимистической верой в нескончаемый прогресс и утратой веры в бога, с ее тысячами «измов» в религии, этике и философии, с ее крикливым агностическим секуляризмом, релятивизмом, с национализмом в международной жизни, с позитивизмом и материализмом в общественных науках, с культом силы.

20 сентября 1870 года над Ватиканом был поднят белый флаг, символизирующий признание в поражении. Новое национальное государство Италия разом отменило существовавшее много веков господство папы и Церковь-государство. Но белый флаг стал не более чем видимостью капитуляции и упадка, хотя противники весьма рьяно доказывали поражение Церкви, а неверующие интеллектуалы со снисходительным состраданием расценили это как свершившийся факт. На деле же данное событие стало символом того, что Церковь, во всеоружии своих духовных сил, выступает в поход за новое завоевание современной цивилизации. Мы обнаруживаем подобный оптимизм у епископа Кеттелера, Озанама и кардинала Гиббонса, в многочисленных католических течениях в теологии и философии, в возрождении католической литературы, во влиятельных движениях за принятие социального законодательства. Создавалось впечатление возрождения духа Великого Григория, который покинул разлагающуюся римскую культуру и отправился с миссией к «варварам» (так высокомерные римляне именовали англосаксонские и германские племена).

Дух всех этих движений проявился в священной личности Льва XIII – папы, философа и государственного деятеля, открывшего новую эру в отношениях между Церковью и современной цивилизацией. Он отказался от сурового и аскетического языка Пия IX, у которого дружественные чувства к либеральным тенденциям сменились разочарованием после 1848 г., что выразилось в озлобленных выступлениях против материалистических и агностических основ современной цивилизации. Лев XIII заговорил языком, понятным современному ему миру. Не будучи столь твердым, как Пий IX в отстаивании принципов, он проявил понимание необходимости новых институтов в общественной, экономической и политической областях. Благодаря этому современный мир вновь стал не только понимать язык папы, но и ощутил духовную и моральную силу Церкви, которую интеллектуальные лидеры секуляристской цивилизации XIX века объявили устаревшей и отжившей. Лев XIII сделал философию томизма нормой католических исследований.

Ценою примирения между демократической республикой и французским католицизмом, Лев ХIII провозгласил во Франции политику «воссоединения» (ralliement). Он покончил с «культуркампфом» в Пруссии и тем самым подготовил подъем движения немецкого католицизма как социальной и интеллектуальной силы, призванной осуществить ре-христианизацию общества. Кардинал Гиббонс отмечал глубокое понимание Львом XIII специфичности положения Церкви в США и проблемы свободы Церкви в соответствии с провозглашенным в Конституции разделением Церкви и государства как одного из принципов государственного устройства.

В многочисленных энцикликах и обращениях этого папы, который стал всемирно известным социально-политическим философом, декларируются те же самые принципы, которые в течение многих веков утверждала католическая политическая философия. Лев ХIII изложил эти принципы одновременно традиционным и современным языком. Эти принципы не были абстрактными; они указывали путь к решению социальных и философских проблем, порожденных общественным строем и развитием естественных и общественных наук.

Так возникала новая форма доктрины взаимоотношений между Церковью и государством. Стимулом в данном случае оказалось новое государство, а не изменившаяся Церковь. Ученые, не очень сведущие в истории религиозной политической мысли даже заявляли, что католическая политическая философия сформировалась только в период папства Льва XIII, который сумел приспособиться к требованиям времени и дал католикам возможность иметь собственную политическую доктрину4.

На самом деле верна лишь последняя часть этого утверждения, но верна она в высшей степени. Теория Льва XIII знаменует собой новый этап в развитии давно существующей церковной политической философии применительно к проблеме отношений между Церковью и современным государством.

ОБЛАСТЬ СОТРУДНИЧЕСТВА

Основой идеального сотрудничества между Церковью и государством является прежде всего убеждение, что не может существовать реального противоречия между правами и обязанностями христианина и правами и обязанностями гражданина. Сказанное вытекает из порядка целей человеческих сообществ. В свою очередь порядок, опирающийся на представления о метафизической природе человека, направляет различные сообщества (семью, государство, объединение наций) к их соответствующим целям. У Церкви, имеющей своим источником божественное откровение самостоятельное, автономное предназначение. Церковь – это самодостаточное, совершенное общество, а не просто религиозное общество, существующее наряду со светским. Церковь не подпадает под суверенитет других обществ, таких, как национальное государство или народный суверенитет, большинство верующих, или утопическое всемирное государство.

Совокупность целей различных сообществ является не просто конгломератом, а системой, в которой цели располагаются в приоритетном порядке, несмотря на их относительную независимость. Так, семья, объективное предназначение которой преимущественно не зависит от произвольного вмешательства государства, является субъектом его регулирующего воздействия. Государство, со своей стороны, несмотря на свой суверенитет, является членом сообщества наций и как таковое должно соответствовать требованиям международного блага и руководствоваться соответствующими правилами.

Отсюда следует, что приоритетность целей соответствует значению соответствующих сообществ, а Церковь, чье духовное предназначение превосходит цели других сообществ, имеет преимущественное право реализации своего предназначения. Следовательно, власть Церкви превосходит власть государства. Сказанное, конечно, отнюдь не означает, что светская власть во всех вопросах и по любому поводу подвластна власти духовной. Это было бы совершенно ошибочно: политическая власть обладает подлинным суверенитетом in suo ordine, в своей сфере.

Сколь бы очевидным и ясным не казалось это утверждение in abstracto, в конкретной жизни в силу постоянно изменяющихся обстоятельств, отклонений от нормальной ситуации, могут иметь место конфликты. Когда обе власти заявляют, что в том или ином специфическом вопросе они суверенны, когда светское законодательство требует исключительных прав и абсолютной лояльности там, где Церковь не может этого гарантировать, возникает противостояние. Церковь, полностью сознавая свое призвание и назначение учителя и толкователя божественного откровения миру, будет утверждать свое превосходство. Она оказывается в таком же положении, как и сознание христианина, который сталкивается с диктатом государства, противоречащим этому сознанию. Точно так же, как сознание христианина требует от него ему повиноваться Господу, а не людям, так и Церковь должна повиноваться Господу, а не людям. И впредь она будет поступать подобным образом, потому что Церковь и иерархи не ошибаются, хотя индивиды могут совершать ошибки (в отдельных случаях политика Церкви и практические средства по обеспечению ее превосходства могут оказаться неадекватными). Этот принцип кажется чуждым только в наступившую эпоху господства материализма и агностицизма. Какое бы призвание не заслуживали духовное предназначение человека и господнее откровение миру, превосходство Церкви является необходимым следствием, если она, а не отдельное индивидуальное сознание рассматривается в качестве установленной свыше духовной власти.

Именно эта приоритетность целей не позволяет Церкви относиться безразлично к сфере политической жизни. Лев XIII говорит, что Церковь не может быть индифферентной к законам, действующим в различных государствах не изза их светского характера, а изза того, что они недопустимо расширяют компетенцию государства и нарушают границы исключительной компетенции Церкви. Церковь, осознавая наложенную на нее свыше обязанность, должна оказывать противодействие государству, если какойлибо из законов ущемляет религию. Церковь должна делать все, что в ее силах, чтобы Дух Господен управлял законами и институтами государства (Ibid., IV, 19 (Encyclical Sapientae Christiane)).

Если когда-либо Церковь откажется от этой основополагающей установки, она откажется от самой себя. В таком случае ей грозит деградация до уровня частной ассоциации, ставящей своей целью содействие достижению лишь отдельных религиозных или этических целей отдельных индивидов в условиях господства государства. Либо Церковь может превратиться в один из отделов государственной администрации, который занимается содействием достижению светских целей секулярной культурной политики абсолютистского государства. Даже религиозная свобода личности направлена против государства, против излишнего принуждения к религиозному конформизму в силу тех или иных политических причин. Для членов Церкви не может быть неограниченного права на религиозную свободу, так как это противоречило бы природе Церкви, как совершенного общества, наделенного духовной властью. Право на религиозную свободу в конечном счете означает свободу Церкви, а не свободу индивида действовать против нее. Даже современное светское или религиозно нейтральное государство признает право на религиозную свободу, независимую духовную сферу, в которой высшее место принадлежит Церкви.

Пытаясь отчетливо представить себе отношения между государством и Церковью мы можем изобразить их в виде двух частично пересекающихся кругов. В общем для обоих кругов сегменте находятся вопросы, которые затрагивают интересы обоих сообществ, тогда как остальные части обоих кругов находятся под верховным главенством либо Церкви, либо государства. Размеры общего сегмента в значительной мере зависят от исторических обстоятельств: он может быть больше в преимущественно католических странах и совсем небольшим, если государство, в силу наличия множества вероисповеданий и сект, является религиозно нейтральным и ограничивается чисто светскими задачами в условиях разделения Церкви и государства. Любое поглощение – государства Церковью или Церкви государством – было бы гибельно для обоих. Церковь, присвоившая властные функции государства и преследующая его цели, подвержена опасности использовать духовную власть для достижения политических целей государства, которое она поглотила. Поглотившее Церковь государство легко поддается соблазну злоупотребить политической властью в сфере религии и веры, что еще более опасно, ибо, как сказал Святой Августин, человек может верить, только обладая свободой воли (Tract. XXVI in Joann, no 2). Политическое принуждение в вопросах веры само по себе является противоречием. Цезаро-папизм столь же ошибочен, как и папо-цезаризм.

Следует отличать косвенное влияние Церкви в мирских делах от договорного управления в областях, представляющих общий интерес. Источником косвенного влияния является качественное превосходство предназначения Церкви и, следовательно, церковной власти. Это – способность учить и судить, что означает право и обязанность Церкви наставлять государство в вопросах политики, в той мере, в какой они затрагивают вопросы конечного предназначения человека, спасения души и прославления Господа.

 

ЦЕРКОВЬ И ГОСУДАРСТВО, Генрих А. Роммен

Heinrich A. Rommen. The State in Catholic Thought: A Treatise in Political Philosophy. 2nd ed. St. Louis (MO): B.Herder Book Co., 1947, p.510–520, 563–570, 574–585. Перевод Г.А.Антоноса

Мир в Боге.ру

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: