Российские истоки всемирного духовного возрождения

В категориях: Политика, экономика, технология


Кристофер Струп

 

В начале ХХ века русское национальное мессианство, оправданное ссылками на Провидение, привело к тому, что представители данного течения восприняли Первую мировую войну как битву между христианством (воплощенном прежде всего в России) и нигилизмом современной цивилизации (воплощенном прежде всего в Германии).

Разумеется, октябрьская революция быстро внесла изменения в эту формулу. По мнению русских религиозных мыслителей, война была Божьей карой, обрушенной на современную безбожную цивилизацию, и такой взгляд на войну был распространен среди верующих не только в России. В 1917 году революция стала продолжением этой кары, обрушившейся на Россию. Как хорошо доказано на основании документов, эти события побудили христиан разных вероисповеданий искать средства и методы сотрудничества в период между мировыми войнами в целях противостояния общим угрозам, не последней из которых был коммунизм.

Когда большевики пришли к власти, они не столько подавляли эти идеи, которые уже были частью более широких европейских интеллектуальных тенденций, сколько переслали их за границу. В конце 1922 года большевики изгнали из России более 100 выдающихся интеллектуалов. Высланные из России интеллектуалы продолжали развивать свои идеи не только в кругах русской эмиграции, но и в европейских интеллектуальных и религиозных кругах. Многие европейцы охотно прислушивались к интерпретациям разворачивавшихся событий, которые давали русские интеллектуалы. Например, блестящий русско-еврейский экзистенциалист Лев Исаакович Шестов в письме из Женевы в 1920 году так описывал положение, сложившееся вокруг русских интеллектуалов в Европе:

С тех пор, как я приехал в Европу, — все, и соотечественники, и иностранцы, с которыми приходится встречаться, неизменно предлагают вопрос: что такое большевизм, что происходит в России? Вы всё видели непосредственно, своими глазами — расскажите нам, мы ничего не знаем и ничего не понимаем. Расскажите всё и, по возможности, спокойно и беспристрастно.

Хотя Шестов писал по-русски, эта книжка в том же году стала доступной на французском.

Другим свидетельством интереса западных интеллектуалов к русским эмигрантам служит письмо, написанное Освальдом Шпенглером Бердяеву 7 мая 1923 года: «Во время моего следующего пребывания там [в Берлине] я буду очень рад познакомиться с вами и вашими друзьями и особенно побеседовать с вами о религиозных проблемах современной и будущей России».

Итак, если бы вы спросили этих русских эмигрантов о большевизме, какой ответ вы бы получили? Если памфлет Шестова «Что такое большевизм?» может служить здесь указанием, то от Шестова вы услышали бы, что большевизм — паразитичен, бюрократичен, реакционен, несовместим со свободой, в сущности, разрушителен и не способен к созиданию. Шестов добавил бы предупреждение о том, что беды, вызванные большевизмом, вскоре могут обрушиться на Европу. от Бердяева вы услышали бы (скорее всего, со многими бессвязными повторениями), что «религия не может быть частным делом, как того хотела современная история», и что коммунизм постиг всеобъемлющую природу религии. таким образом, коммунизм «требует "сакрального" общества, "сакральной" культуры, подчинения всех сторон жизни религии дьявола, религии антихриста». В этом отношении коммунизм уже вышел за рамки современности и вступил в «новое средневековье», в религиозную, по сути, эпоху, в период перехода к которой, как считал Бердяев, мир вступал в 20-е годы ХХ века.

От некоторых русских христиан вы, вероятно, получили бы ответ, что без веры в Бога человек — всего лишь животное и ведет себя как животное. Эта идея уходит корнями в публичные дискуссии в России последних лет империи. Разумеется, подобную мысль вы могли бы найти и непосредственно у Достоевского, религиозного мыслителя, имевшего глубокое влияние на Западе, не в последнюю очередь — в связи с критикой нигилизма. Знаменитое предположение Достоевского о том, что если нет Бога, то все дозволено, ставило проблему, к которой многие верующие и неверующие относились весьма серьезно.

Но если в первой половине ХХ века вы были бы человеком, который интересуется Достоевским настолько глубоко, что читает не только его книги, но и книги о нем, ваше понимание Достоевского вполне могло бы сформироваться под влиянием Бердяева. В 1918 году Бердяев назвал Достоевского «пророком русской революции», который «понял, что революционный морализм имеет своей обратной стороной революционный аморализм и что сходство революционной святости с христианской есть обманчивое сходство антихриста с Христом»42. Через несколько лет, в 1923 году, Бердяев развил сходные тезисы в книге о мировоззрении Достоевского. В этой книге есть глава о революции и социализме. В 1925 году книгу перевели на немецкий, в 1929-м — на французский, а в 1934 году — на английский язык (Бердяев Н. Миросозерцание Достоевского. Prague: YMCA-Press, 1923;).

Если бы вы задали ваш вопрос о смысле русской революции Сергею Булгакову, то могли бы услышать в ответ, что революция была «безоговорочным суждением истории» и духовной болезнью, но эти слова сопровождались бы обнадеживающим заявлением: «У всякого серьезного заболевания, которое нельзя остановить, есть кризис, опасный и изнурительный, но если все проходит хорошо, кризис приводит, наконец, к выздоровлению». С другой стороны, этот анализ вполне мог бы сочетаться с мольбой о финансовой помощи и со строгим предупреждением: «Если… не хотите, чтобы красная лепра раньше или позже пожрала вас, народы Европы и Америки, вы должны даже сейчас оказывать нам христианскую помощь». И на Западе были христиане, готовые такую помощь оказывать.

У русской эмиграции была, по словам Марка Раева, внутренняя миссия, «которая заключалась в том, чтобы сохранить ценности и традиции русской культуры и продолжить творческую жизнь ради духовного прогресса родины»45. Но исполнение этой миссии неизбежно приводило ведущих русских эмигрантов к контакту с представителями Запада, которые, как я уже показал, сами часто стремились к такому контакту. одним из самых важных партнерств стало сотрудничество русских христиан с Христианской ассоциацией молодых людей (Young Men's Christian Association — YMCA), которая играла важную роль в экуменическом движении.

Благодаря недавним исследованиям Мэттью Миллера у нас есть хорошее общее понимание отношений между YMCA и русской эмиграцией46. Помимо предоставления прямой гуманитарной помощи, YMCA помогала русским эмигрантам сохранять и развивать русскую культуру и православную традицию посредством публикации книг, а также журнала «Путь». Редактором «Пути» и русского отдела издательства YMCA-Press был Бердяев, который в этом качестве тесно сотрудничал с лидерами американской молодежной ассоциации (эти люди, имевшие должности «секретарей», обладали связями в спонсорских и правительственных кругах).

YMCA была умеренной религиозной организацией со склонностью к экуменизму, а Лаури можно назвать умеренным антикоммунистом. Например, работая с советскими беженцами из немецких концлагерей в 40-е годы ХХ века, Лаури мог восхищаться их советским патриотизмом, который называл «пылающим пламенем». обеспокоенный тем, что молодые солдаты упустили школьное образование, Лаури способствовал организации правительством Швейцарии русской школы, в которой учились по советским учебникам. Но при этом Лаури оставался ревностным христианином, выступавшим против советского атеизма47. У Бердяева, которого Лаури представлял в США, было очень похожее мировоззрение.

И это нельзя считать серьезным искажением «подлинного» Бердяева: можно понять, почему эти два человека сблизились. В конце концов, Бердяев никогда не согласился с тем, что нигилистическое мировоззрение может служить фундаментом здорового общества, но он также всегда выступал против военной интервенции в СССР и был убежден в том, что русскую культуру надо обновлять изнутри. После смерти Бердяева в 1948 году Лаури при поддержке YMCA основал организацию, названную «обществом Бердяева». В числе уставных целей этого общества была поддержка людей, преданных развитию «идеологии» Бердяева48. Несмотря на сдержанное отношение Лаури и Бердяева к Советскому Союзу, вполне вероятно, что более консервативные антикоммунисты читали их работы, чтобы понять коммунизм.

Я могу с уверенностью говорить о том, что идеи, которые высказывал Бердяев, были частью широкого антисекулярного и антинигилистического дискурса, восходящего к XIX веку, содержание которого казалось многим людям верным после ужасов первой половины ХХ века. Для многих представителей этого дискурса Советский Союз с течением времени стал самым угрожающим, реально существующим политическим и общественным воплощением нигилизма. Это произошло даже несмотря на то, что антисекулярный дискурс тихо ушел из мейнстрима общественной жизни. Но сегодня, во время нашего постсекулярного момента, в период экономического кризиса и одновременно кризиса идентичности (возникновение которого, на мой взгляд, можно отчасти отнести к концу холодной войны), в эпоху неопределенности, связанной с глобализацией и становлением многополярного мира, этот дискурс возвращается во всей своей силе.

 

Государство, религия, церковь в России и за рубежом, 1, 2014 [ 32 ]

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: