Государство и Церковь: кальвинистский взгляд

В категориях: Движение все – но цель еще лучше


Абрахам Кайпер

Моя цель - дать бой антиисторическому мнению, что кальвинизм представляет собой исключительно церковное и догматическое движение.

Как мы должны представлять себе суверенитет Церкви в государстве?

Я называю его сложным не потому, что сомневаюсь в выводах, или в вашем согласии с ними. Здесь, в Америке (лекция прочитана в США), всякая неопределенность в этом отношении устраняется тем, что сказано о сотрудничестве Церкви и государства в вашей конституции, а позднее внесено в ваши вероисповедания. Что касается меня, то четверть столетия назад я начертал для себя девиз «Свободная Церковь в свободном государстве» и в тяжелой борьбе претворял его в жизнь. Наши голландские церкви также намереваются пересмотреть в своих исповеданиях все касающееся данного вопроса.

Сложность проблемы в ином — в сожжении Сервета; в отношении пресвитериан к индепендентам; в ограничении свободы культа и в «гражданских лишениях», которые веками даже в Нидерландах испытывали католики. Сложность — в том, что статья нашего старого кальвинистского вероисповедания доверяет правительству «защиту истинной веры, искоренение всякого идолопоклонства и ложной веры, охрану священного служения Церкви». Сложность — в том, что Кальвин и его соратники единодушно требовали, чтобы правительство вмешивалось в дела религии.

Поэтому нас можно обвинить, сказав, что, избирая религиозную свободу, мы не защищаем кальвинизм, но противимся ему.

Чтобы защитить себя от этого подозрения, я предлагаю такое правило: система распознается не по тому, что у нее общего с другими, предшествующими системами, а по тому, чем она от них отличается.

Не кальвинизм решил, что правительство должно искоренять все формы лжерелигии и идолопоклонства. Это восходит к Константину Великому и было обратной реакцией на ужасные гонения, которым его языческие предшественники на императорском троне подвергали «секту назореев». С тех дней такую систему защищали римские теологи и применяли все христианские государи. Во времена Лютера и Кальвина преобладало убеждение в ее истинности. Все знаменитые теологи того времени, прежде всего — Меланхтон, одобрили казнь Сервета. Эшафот, воздвигнутый лютеранами в Лейпциге для Крелля14, убежденного кальвиниста, заслуживал бесконечно больших порицаний, если его рассматривать с протестантской точки зрения.

В то время как кальвинисты в эпоху Реформации приносились в жертву десятками тысяч на эшафоте и на костре (едва ли надо подсчитывать жертвы лютеран и католиков), история оказывается виновной в большой и далеко идущей несправедливости, постоянно обвиняя их в сожжении Сервета, представляя это crimen nefandum (несказанное преступление).

Я не только оплакиваю эту казнь, но и безусловно ее порицаю; и все же скажу, что это не особенность кальвинизма, а фатальное следствие системы, древней системы. Кальвинизм застал ее, в ее условиях вырос и еще не мог полностью от нее освободиться.

Если же я спрошу, что должно следовать в этом отношении из самих принципов кальвинизма, вопрос придется поставить иначе. Придется заметить и понять, что переносить религиозные споры в область уголовного судопроизводства побудило убеждение, что Церковь Христова может выражаться лишь в одной форме и как один институт. Только эта Церковь в средние века была Церковью Христовой, и все, что от нее отличалось, считали враждебным этой единственно истинной Церкви. Правительство и не должно было что-то решать. Раз на земле только одна Церковь, суды, естественно, защищают ее от расколов, ересей и сект.

Но разделите эту Церковь на части; допустите, что Церковь Христова может открываться во множестве форм в разных странах, мало того — даже в одной и той же стране она иногда существует в виде многих организаций; и сразу же исчезнет все, что выводилось из единства видимой Церкви. Бесспорно, кальвинизм сам разорвал единство Церкви (Этими словами Кайпер утверждает только то, что кальвинизм «разорвал» сплоченность Римско-католической церкви как видимого института. Но единство истинной Церкви как сообщества всех верующих остается нерушимым. См. Бельгийское исповедание, арт. 27: «Мы верим и исповедуем, что существует единая Вселенская или Кафолическая Церковь, являющаяся святой общиной и собранием истинно верующих христиан, ожидающих своего полного спасения в Иисусе Христе, омытых Его кровью, освященных и запечатленных Святым Духом». — Прим. науч. консультанта), и в кальвинистских странах обнаружилось богатое разнообразие церковных образований, а отсюда следует, что искать что-то подлинно кальвинистское надо не в том, что он на время сохранил от старой системы, а скорее в том новом и свежем, что произросло из его собственного корня.

Результаты показали, что и через три столетия во всех католических странах, даже в южноамериканских республиках, Римская католическая церковь остается государственной, как и лютеранские церкви в лютеранских странах. Свободные церкви процветают исключительно в тех странах, которые затронуты дыханием кальвинизма, т. е. в Швейцарии, Нидерландах, Англии, Шотландии и Северной Америке.

В католических странах все еще остается прочным отождествление невидимой и видимой Церкви под главенством папы. В странах, где лютеранство было грубо предписано народу как национальное исповедание с помощью принципа «cuius regio eius religio» («чье правление, того и вера») с реформатами обходились жестко; их изгоняли как врагов Христовых. В кальвинистских же Нидерландах все те, кого преследовали за веру, нашли спокойную гавань. Там гостеприимно принимали евреев, там были в почете лютеране, там процветали меннониты; и даже арминианам и католикам позволялось свободно исповедовать их религию дома и в церквах. Индепенденты, изгнанные из Англии, обрели там спокойное прибежище; и оттуда же отплыл «Мейфлауер», чтобы перевезти отцов-пилигримов на их новую родину.

Я не надеюсь уйти от ответа, но взываю к очевидным историческим фактам, а потому повторяю: основополагающие особенности кальвинизма следует искать не в том, что он взял из прошлого, а в том, что он создал нового. Примечательно, что с самого начала наши кальвинистские теологи и юристы защищали свободу совести против инквизиции. Рим очень ясно понимал, что эта свобода вероисповедания разрушит единство видимой Церкви, и потому противостоял ей. В то же время надо признать, что, восхваляя свободу совести, кальвинизм в принципе упразднил всякую абсолютность видимой Церкви.

Как только в недрах какого-нибудь народа совесть одной половины начинала спорить с совестью другой, происходил раскол, и попытки умиротворения не приносили пользы. Уже в 1649 г. было объявлено, что гонения за веру — это «духовное убийство; умерщвление души, восстание против Бога, самый ужасный из грехов». Совершенно очевидно, что Кальвин заложил основания для правильных выводов, допустив, что против атеистов даже католики — наши союзники и, одновременно с этим, открыто признав лютеранскую Церковь. Еще выразительней его постоянные заявления: «Scimus tres esse errorum gradus, et quibusdam fatemur dandam esse veniam, aliis modicam castigationem sufficere, ut tantum manifesta impietas capitali supplitio plectatur» («Нам ведомы три степени заблуждения относительно христианской истины — слабое, которое лучше оставить в покое; умеренное, которое дoлжно исправлять умеренным наказанием; и открытое нечестие, которое нужно карать смертной казнью»)15. Я допускаю, что это жесткое решение, но оно в принципе отменяет видимое единство; а где нарушается единство, там неизбежно должна воссиять свобода. Проблема решается именно так. У католиков система преследований вытекала из отождествления видимой Церкви с невидимой, и от этой опасной идеи Кальвин отошел. Но то, что он еще защищал, тоже зиждилось на отождествлении его исповедания истины с абсолютной истиной. Требовался более богатый жизненный опыт, чтобы понять, что и это положение, хотя оно всегда останется истинным для отдельного человека, нельзя навязывать силой другим людям.

Однако хватит с нас фактов. Теперь обсудим эту теорию и последовательно рассмотрим долг властей в духовных вопросах: 1) по отношению к Богу; 2) по отношению к Церкви; и 3) по отношению к индивидам. Что до первого пункта, власти остаются «Божиими слугами». Они должны признавать Бога Верховным Правителем, от Которого получают свою власть. Они должны служить Богу, управляя народом согласно Его установлениям. Они должны обуздывать богохульство там, где оно бросает прямой вызов Божественному Величию. Они должны признавать верховенство Бога, указывая в Конституции на Его имя как на источник всякой политической власти, утверждая соблюдение воскресного дня, объявляя дни молитв и благодарений, и призывая Божие благословение.

Чтобы править согласно Его святым установлениям, власти должны исследовать права, принадлежащие Богу и в естественной жизни, и в Его Слове, — не для того, чтобы подчинить себя решениям какой-либо Церкви, а чтобы самим уловить тот свет, без которого не познаешь Божией воли. Что касается богохульства, то право обуздывать его покоится на богосознании, присущем каждому человеку; и долг осуществлять это право вытекает из того факта, что Бог — Верховный и Суверенный Судия над всеми народами и государствами. Однако по этой самой причине факт богохульства должен считаться установленным только тогда, когда очевидно намерение бросить вызов величию Бога как Верховного Правителя. Здесь карается не религиозное оскорбление и не безбожное мнение, а подрывание основ общественного права, на котором покоятся и государство, и его правители.

В то же время есть существенное различие между государствами, которые являются абсолютными монархиями, и государствами, которые управляются конституционно; республика же управляется еще более широкой представительной ассамблеей.

У абсолютного монарха сознание и личная воля едины, то есть — одна личность призвана править своим народом согласно своему личному представлению об установлениях Божиих. Когда же взаимодействуют сознание и воля многих людей, такое единство теряется, и субъективное представление о заповедях Божиих, присущее разным людям, может применяться лишь косвенно. Но имеем ли мы дело с волей индивида, с волей множества людей, или с решением, достигаемым через голосование, основной принцип остается тем же: правительство должно судить и решать само, независимым образом, а не как придаток Церкви или ее подчиненный. Сфера государства подчиняется величию Божиему. Поэтому в ней нужно утверждать независимую ответственность перед Богом. Сфера государства не безбожна, и Церковь, и государство должны слушаться Бога и служить Его славе в своих собственных сферах. Божие Слово должно править в каждой из этих сфер, но в сфере государства — только через совесть облеченных ответственностью лиц. Конечно, самое главное, чтобы всеми нациями управляли по-христиански, то есть в согласии с принципами, которые в этой сфере исходят от Христа. Но это можно осуществить только опираясь на субъективные убеждения облеченных властью людей, с их личными воззрениями на требования христианского принципа общественного служения.

Второй вопрос — совершенно другого свойства. Каким должно быть отношение между правительством и видимой Церковью? Если бы Бог хотел установить формальное единство видимой Церкви, на данный вопрос следовало бы отвечать совсем не так, как мы это делаем сейчас. Такое единство, вполне естественно, искали с самого начала. Единство религии обладает большой ценностью и привлекательностью для народа. Только ограниченного человека удивляет отчаянная ярость, с которой Рим в XVI столетии стремился утвердить единство. Нетрудно понять, что изначально единство существовало. Чем ниже уровень развития, тем меньше различий во мнениях. Мы видим, что почти все народы начинали с единства религии. Но так же естественно, что это единство расщепляется тогда, когда индивидуальная жизнь в процессе развития набирает силу, и неоспоримое требование все более полного развития утверждает себя в многообразии. Таким образом, мы сталкиваемся с тем, что видимая Церковь раскололась, и что ни в одной стране абсолютное единство видимой Церкви уже невозможно сохранять.

Что же должны делать власти?

Вопрос можно свести к тому, должны ли они решить, какая из церквей истинна, и поддерживать ее вопреки всем другим церквам. Или же их долг — воздерживаться от суждения, рассматривая многообразие деноминаций как полноту проявления Церкви Христовой на земле?

Для кальвинистов верно второе предположение. Дело не в ложной идее нейтральности; не в том, что кальвинизм безразличен к истине и лжи (это не так). Просто у властей не хватает оснований для суждения, и всякое их суждение подрывает суверенитет Церкви. Если власти представлены абсолютным монархом, мы получим «cuius regio eius religio» лютеранских князей, а этот принцип оспаривался кальвинистами. Если же власть состоит из множества лиц, то ту Церковь, которую еще вчера считали ложной, сегодня могут посчитать истинной согласно результатам голосования, что лишает смысла и преемственность государственного управления, и положение церкви.

Поэтому кальвинисты в отличие от лютеран всегда отважно боролись за свободу, то есть за суверенитет Церкви в ее собственной сфере. У Церкви, утверждали они, есть собственный Царь, Христос. Ее положение в государстве определяет не дозволение власти, а божественное право. Она обладает своей организацией, у нее есть свои служители. Точно так же она обладает собственными способностями отличать истину от лжи. Поэтому она, а не государство, должна определять свойства истинной Церкви и провозглашать свое исповедание как исповедание истины.

Если ей противостоят другие церкви, она будет сражаться против них в духовной битве духовным и социальным оружием; но она отрицает и оспаривает право кого бы то ни было, включая правительство, властвовать над этими многообразными институтами и разрешать споры между нею и братскими церквами, с которыми она устанавливает отношения. Власть носит меч, способный ранить, а не меч Духа. По этой причине кальвинисты никогда не приписывали властям свойство patria potestas (отеческая власть). Конечно, отцы в своих семьях управляют религиозной жизнью. Но когда организовывается правительство, семья не исчезает, не отодвигается в сторону; правительство принимает на себя лишь ограниченные задачи, которые определяются суверенитетом в индивидуальной сфере, и не в последней степени — суверенитетом Христа в Его Церкви. Конечно, нужно остерегаться преувеличенного пуританства и учитывать, по крайней мере — в Европе, исторические обстоятельства. Одно дело — закладывать новое строение на свободном участке, совсем другое — реставрировать уже построенный дом.

Однако это ни в коем случае не может нарушить основного правила: власти должны уважать множественность христианских церквей как многообразное проявление Церкви Христовой на земле. Они должны уважать свободу, т. е. суверенитет Церкви Христовой в индивидуальной сфере этих церквей. Церкви процветают в наибольшей степени, когда власти позволяют им жить самостоятельно на основе добровольно избранного принципа. Кальвинистской признают не цезарепапизм русского царя, не римское подчинение государства Церкви, не «Cuius regio eius religio» лютеранских правоведов, не безрелигиозную нейтральность Французской революции, а систему свободной Церкви в свободном государстве.

Суверенитет государства и суверенитет Церкви существуют наряду друг с другом и взаимно ограничивают друг друга.

Последний вопрос, к которому я обращаюсь, а именно, долг властей по отношению к суверенности личности — совершенно другой природы.

Во второй части этой лекции я уже говорил, что развитый человек обладает индивидуальной сферой жизни, суверенитетом в своем собственном кругу. Здесь я имею в виду не семью, которая представляет собою социальную связь между людьми, а то, что проф. Вайтбрехт выразил следующим образом: «Ist doch vermцge seines Gewissens jeder ein Kцnig ein Souverain, der ьber jede Verantwortung exhaben ist» (Всякий — король своей собственной совести, суверен своей собственной личности, лишенный ответственности)16. Гельд сформулировал это так: «In gewisser Beziehung wird jeder Mensch supremus oder Souverain sein, denn jeder Mensch muss eine Sphдre haben, und hat sie auch wirklich, in welcher er der Oberste ist» (В некотором отношении всякий — суверен, ибо у всякого должна быть и есть своя сфера жизни, в которой он главенствует»)17. Цитирую я это не для того, чтобы преувеличить роль совести, — с каждым, кто захочет освободить совесть от Бога и Его Слова, я буду спорить, а не соглашаться. Однако это не мешает мне утверждать суверенитет совести как оплот личной свободы, ибо совесть подчинена не человеку, а только и всегда Всемогущему Богу.

Однако потребность в личной свободе совести не утверждает себя непосредственно. Она выражает себя не в ребенке, а только в зрелом человеке. Точно так же она большей частью дремлет в малоразвитых народах; она приобретает выраженный и неодолимый характер только в высокоразвитых нациях. Зрелый и высокоразвитый человек скорее уйдет в изгнание, сядет в тюрьму, даже пожертвует жизнью, чем потерпит насилие над совестью. Глубоко укорененное отвращение к инквизиции, которое не исчезало три долгих столетия, вызвано тем, что она насиловала саму жизнь, заключенную в человеке. Указанное обстоятельство налагает на власти двойственную обязанность. Во-первых, они должны сделать так, чтобы Церковь уважала свободу совести; во-вторых, они сами должны давать суверенной совести дорогу.

Что касается первого, то суверенитет Церкви естественно ограничен суверенитетом свободного человека. Суверенная в своей области, она не обладает властью над теми, кто живет вне ее сферы. И где бы ни происходило нарушение этого принципа, власть должна уважать требование защиты свободы каждого гражданина. Нельзя заставить Церковь терпеть в качестве своего члена того, кого она считает нужным изгнать из своего круга; с другой стороны, никакого гражданина нельзя силой оставлять в Церкви, которую совесть велит ему покинуть.

То, что власти требуют от церквей, они должны соблюдать и сами, позволяя каждому гражданину пользоваться свободой совести как изначальным и неотчуждаемым правом всех людей.

Эту величайшую из человеческих свобод отвоевали у деспотизма в поистине героической борьбе. Прежде чем цель была достигнута, пролились реки крови. Но по этой же самой причине любой сын Реформации растаптывает честь своих отцов, если он не защищает постоянно и неотступно эту твердыню наших свобод. Чтобы править людьми, власти должны уважать эту глубочайшую этическую силу нашего человеческого существования. Нация, состоящая из граждан, чья совесть повреждена, лишается своей национальной силы.

И даже если меня заставят признать, что наши отцы не осмелились в теории сделать из свободы совести заключения в пользу свободы слова и свободы веры; если я признаю (а я это просто знаю), что они отчаянно пытались предотвратить распространение неугодных им книг, подвергая их цензуре и отказываясь печатать, — все это не отменяет того факта, что свободное выражение мысли посредством устного и печатного слова впервые одержало победу в кальвинистских Нидерландах. Всякий, кого где-то притесняли, мог впервые пользоваться там свободой мысли и свободой печати. Логическое развитие того, что заложено в свободе совести, как и в самом понятии свободы, впервые принесло благословение миру от имени кальвинизма.

В католических странах духовный и политический деспотизм в конце концов был побежден Французской революцией, и мы должны с благодарностью признать, что она тоже положила начало делу свободы. Но всякий, узнавший из истории, что гильотина многие годы убивала по всей Франции тех, кто имел иное мнение; всякий, помнящий, как жестоко и бессмысленно убивали католических священников, потому что они отказывались запятнать свою совесть нечестивой клятвой; всякий, кто подобно мне имел печальный опыт духовной тирании, которую либерализм и консерватизм на европейском континенте до сих пор применяли и применяют в отношении тех, кто избирает иную стезю, вынужден признать, что свобода кальвинизма и свобода Французской революции — совершенно разные вещи.

Французская революция дала каждому христианину свободу соглашаться с неверующим большинством. Кальвинизм провозглашает свободу совести, которая дает каждому человеку возможность служить Богу в согласии с его собственными убеждениями и велением сердца.

 

Примечания

14* Николай Крелль, канцлер Христиана I, лидер крипто-кальвинистов в Германии. Обезглавлен в 1601 г. после десяти лет сурового тюремного заключения. Знать ненавидела его. Суд, вынесший ему приговор, проводили весьма произвольно.

15 Tome VIII, p. 516; Ed. Schippers.

16 Weitbrecht, Woher und Wohin; Stuttgart, 1877, s. 103.

17 Held, Verfassung systeem, 1, s. 234.

 

Кайпер Абрахам. Христианское мировоззрение. Лекции по кальвинизму. Переводчики: И. Манцуров, А. Бакулов, Издательство: Шандал; 2002 г.

Мир в Боге.ру

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: