Современные тенденции развития национальных СМИ в мире

В категориях: События и вести


Василий Гатов

 

Сегодня в рамках критической конструкции можно выделить ряд трендов, в которых действия государства и общества в России или в любой другой стране могут изменить локальную реализацию того или иного вида СМИ, формы информирования или структуру индустрии.

Особенности национальных систем СМИ определяются государственным регулированием, структурой потребительской экономики (в частности, именно структура потребления и предложения определяет, где находится наибольший рекламный потенциал в СМИ), религиозно-нравственными ограничениями или их отсутствием и т. д. Важнейшим фактором является наличие или отсутствие государственных инвестиций в СМИ — как на редакционном уровне, так и на уровне системы распространения, а также на уровне субсидирования (или обложения дополнительным налогом) определенных видов связи и коммуникаций в целом.

В рамках этого слоя наиболее интересные тенденции:

— балканизация медиапространств, стремление некоторых государств к суверенности собственного информационного пространства, ограничение доступа к глобальным ресурсам по политическим и/или религиозно-этическим мотивам; надо, впрочем, учитывать, что такие формы контроля входят в противоречие с естественной природой TCP/IP-протоколов и принципами Всемирной паутины — допуская «точечный контроль», Сеть, между тем, функционально трансгранична и приспособлена к многочисленным способам обхода ограничений;

— искусственное, внерыночное стимулирование определенных форм и типов массовых коммуникаций, которое чаще всего проявляется в форме прямых или косвенных дотаций экономически несостоятельным видам СМИ (фактически вмешательство в медиаэкологию, в дарвиновский принцип survival of the fittest); при этом в разных странах это вмешательство в «эволюцию» оправдывается самыми разными причинами — от сохранения традиций до политической необходимости, от важности социальной миссии до потенциальной безработицы среди журналистов;

— создание сложных систем, выполняющих по сути работу цензуры, но не являющихся ею в институциональном смысле этого слова (не существует ни института цензоров, ни требования предварительного одобрения содержания коммуникации, ни каких-либо формализованных запретов в отношении лиц, организаций, компаний, стран, религий или культурных сущностей); сюда же можно отнести разного рода ограничения на владение средствами массовой информации и коммуникации или условия для функционирования зарубежных медиасистем и организаций, требующие соблюдения избыточных требований национального законодательства.

Этот слой тенденций имеет интересную историю, часть которой стала понятной лишь с появлением разоблачений Wikileaks и позже Эдварда Сноудена, выявивших масштаб и глубину электронного шпионажа National Security Agency. Последствия национального шока в США после событий 9 сентября 2001 года были столь серьезными, что в крупнейшей экономике мира (не надо забывать о том, что речь идет также о крупнейшем медиарынке мира, о крупнейшем операторе интернет-сервисов мира, о крупнейшем должнике мира и т. д. и т. п.) произошли специфические изменения. Пойдя против традиционных правил согласования с элитами некоторых изменений в политике, Джордж Буш-мл. согласился с идеей регулирования полномочий NSA с помощью secret executive orders, что позднее было фактически закреплено Patriots Act и в рамках создания Homeland Security.

Информационные сети стали использоваться как гигантский источник разведывательной информации, и не только с целью предотвращения очевидных террористических угроз. Сталкиваясь — сначала фрагментарно, а потом и систематически — с цифровыми методами ведения шпионажа и даже войн, разные правительства (и общества, на которые эти правительства могли воздействовать с помощью СМИ) стали все больше внимания обращать на цифровой суверенитет и, естественно, пытаться ограничить свободное перетекание информации как в глобальном режиме, так и во внутренних системах. От контрразведывательной подозрительности до контрразведывательного национального мышления не так уж много шагов. Степень воздействия откровений Сноудена на изоляционистов во всех странах мира, включая даже твердых союзников США, трудно переоценить. Там, где правовые системы не обеспечивают твердых гарантий невмешательства государства в информационную жизнь общества, подозрения быстро распространились из сферы подсматривания и подслушивания в сферу социального управления. Волна революционных событий в постсоветских странах, а потом и в арабском мире, в которых интернет-технологии (в том числе социальные сети) сыграли определенную, хотя далеко не решающую роль, стала основой уверенной гипотезы почти всех авторитарных и тоталитарных правительств: с помощью Сети американцы вмешиваются в наши внутренние дела.

От этой гипотезы до фактической практики введения фильтрации содержания, квазицензуры, ограничения свободы предпринимательства в индустрии информации и развлечения оказалось совсем недалеко.

Вынося вперед «американский след» в тенденциях, которые можно было бы просто обозначить как ограничение свободы слова, я сознательно перевожу внимание читателей с действительных причин ужесточения национальной политики, в частности в России, на виртуальную. Этот способ переноса смысла — один из основных методов пропаганды, используемый постоянно и бесстыдно. Необходимость широкого обсуждения проблем соответствующего общества легко подменяется дискурсом «нам мешают враги», или теорией всемирного заговора, или вредными происками оппозиции, которая не дает действующей власти развернуться в человеколюбии, отвлекая огромные ресурсы на борьбу с ней.

Важно понимать, что названные выше тенденции — балканизация, вмешательство в медиаэволюцию и построение новых форм цензуры/ограничения деятельности в области массового информирования — не есть только свойства авторитарных режимов или подавляемых обществ. Они в том или ином виде присутствуют даже в самых свободных и «правильных» с точки зрения либерально мыслящего обозревателя медиакультурах. В сложных сочетаниях с факторами сугубо глобальными они и определят внешний вид, состав и отчасти содержание СМИ и других способов распространения контента в ближайшие 20—25 лет. Примерно столько времени отводят специалисты в области взаимодействия между компьютером и человеком на создание эффективных интерфейсов между мозгом живого существа и компьютером или между мозгами двух живых существ при посредничестве компьютера. В момент, когда это ожидаемое открытие произойдет, жизнь медиа в том виде, который нам известен, скорее всего, закончится.

Но до этого, конечно, будет очень странное время. Вместе с объективно неизбежным уменьшением численности и спадом потребительского влияния «последнего бумажного поколения» (предпочитающего физические бумажные носители — для развитых стран это люди до 1965 года рождения) постепенно, но не сразу уйдут из бизнеса и жизни газеты и часть журналов, а также некоторые виды книг. Трансформация наиболее сильных редакций в новые, гибридные формы уже достаточно долго идет в США, в других западных медиакультурах, а также в Корее. Вот-вот станут заметными результаты аналогичных изменений в Японии, Китае и Индии (там традиционно очень сильна привязанность именно к бумажным версиям газет, однако и они сдаются под влиянием меняющегося потребителя).

Еще несколько лет назад можно было бы описывать ситуацию в жанре репортажа о боевых действиях: на стороне набиравших силу инсургентов из цифрового мира были молодость, способность нарушать правила и малая зависимость от материальных supply chains; на стороне старых, великих и влиятельных брендов — New York Times и The Times of London, равно как и их коллег из других стран и городов, — мощнейшая бумажная индустрия, полиграфическая промышленность, многомиллиардная армия печатных машин, а также миллиард читателей газет. За отчетный период миллиард никуда не делся — просто он теперь почти на 80 % живет в Японии, Китае и Индии, тогда как всего 15 лет назад там было не более 50 % читателей газет. Полиграфия, в те времена оптимистически смотревшая в будущее, сегодня едва сводит концы с концами, перегруженная кредитами, взятыми накануне финансового кризиса под рост, который не состоялся. Бумажная промышленность уже пять лет не может оправиться от масштабирования 2008 года, когда потребление газетной бумаги за несколько месяцев сократилось почти вдвое. Естественно, что мощность цифровой армии пока только растет — вместе с ее финансовыми, технологическими и политическими возможностями.

Сегодня вопрос не стоит, кто кого победит, ответ на него давно понятен. Вопрос скорее в том, какая форма существования классических информационных брендов, которые сформировали мировые рынки СМИ, окажется способной либо решить проблему содержания редакций, либо предложить альтернативный (дешевый, вплоть до бесплатного) способ работы с повесткой дня и созданием продукта для массового медиапотребления. Будет ли в этом уравнении «бумажный элемент» — не такая уж и важная тема: при желании иметь физический, осязаемый в количестве страниц продукт его можно будет напечатать — лично для себя. Важна не форма, важно содержание, которое и есть традиционное СМИ, традиционная журналистика (если мы говорим о газетах и журналах).

 

«Отечественные записки» 2014, №3(60)

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: