Революции: глупость, или измена, или..?

В категориях: Аналитика и комментарии,Политика, экономика, технология

револ

Незадолго до революции 1917 г. Павел Милюков произнес в Думе знаменитую обличительную речь, в которой рефреном повторялся вопрос: «Что это, глупость или измена?» Вопрос касался ведения войны царским режимом, однако, по сути дела, относился к функционированию царского режима в целом. Что обусловило его разложение? Что подготовило революцию? Что радикально настроило самые разные слои общества против той власти, которую недавно еще почитали как данную Богом? Кроется ли причина в глупости власть имущих? Или в измене тех, кто готов был на все ради захвата власти? А может быть, революция имеет под собой объективные основания, поскольку общество быстро меняется и уже не влезает в тесные одежды старого политического режима?

Сложный разрыв с традицией

Российская революция была столь мощным, столь трагичным и столь сильно потрясшим основы существования страны событием, что при рассмотрении вопроса о причинах нашей отсталости невольно хочется обратиться к катастрофе 1917 г. Кажется порой, будто Россия проигрывает соревнование с другими странами, поскольку именно ее поразило такое несчастье, как революция, переросшая затем в Гражданскую войну с многомиллионными жертвами.

Представление о российской уникальной катастрофичности берет свое начало в сборнике «Вехи», вышедшем в свет вскоре после революции 1905—1907 гг. Авторы статей резко противопоставили отечественную интеллигенцию западным интеллектуалам, подчеркнув наши антигосударственность (П. Струве), нигилизм (С. Франк), псевдорелигиозность (С. Булгаков), отсутствие правового сознания (Б. Кистяковский), склонность к поверхностному философствованию (Н. Берядев) и к отказу от серьезной работы ради ложного народолюбия (М. Гершензон). И хотя ныне про «Вехи» у нас не часто вспоминают, общий дух резкого противопоставления российской революционности и западной умеренности у либеральной интеллигенции в значительной степени сохранился: мол, не годны мы для нормальной жизни.

Сторонники коммунистического эксперимента тем более стремятся выделить революцию 1917 г. из общего ряда событий, но придают этому совершенно противоположный смысл. По их мнению, большевики проложили путь к успеху, и лишь отказ от завоеваний Октября обуславливает ныне российскую отсталость.

Как коммунисты, так и антикоммунисты сходятся в оценках большого значения революции, но присваивают этому значению различные знаки. Для одних это момент вступления на путь истинный, для других — момент ухода с истинного пути, которым страна следовала до того, как ее бес попутал. Спору нет, революция — событие эпохальное, однако даже беглый обзор истории Европы показывает, что есть не так уж много стран, в которых этот самый «бес» не попутал население на том или ином этапе развития. Причем если говорить о крупных державах имперского типа, революция (и далеко не однажды) обязательно перемежала собой периоды спокойного существования.

На опыте Великой французской революции (1789 г.) учились все европейские революционеры. Более того, на протяжении XIX столетия Франция прошла еще через три серьезные революции (1830 г., 1848 г. и 1870 г.). События 1848 г. потрясли многие европейские державы, в частности различные германские государства и австрийскую империю Габсбургов. А через 70 лет после этого революция 1918 г. полностью разрушила и Германию и Австро-Венгрию, причем последняя перестала существовать не только как империя, но и как единая страна.

В Германии же революция 1918 г. быстро обернулась национал-социалистическим режимом, оставив лишь 10 лет на «веймарскую» демократическую интерлюдию. Еще тяжелее была судьба Испании. Первая половина XIX века для нее — это практически непрерывная череда нестабильности. По сути дела, одна многолетняя революция, состоящая из переворотов, войн, гражданских конфликтов, соперничества различных претендентов на престол. Причем по сравнению с катастрофой, постигшей Испанию через сто лет (гражданская война в 1930-х гг. ХХ века), это все представляется лишь легкой «разминкой». Похожим образом обстояло дело в Италии. В XIX веке расколотая на части страна, обедневшая и утратившая признаки былого величия, непрерывно находилась в состоянии внутреннего конфликта, местами перераставшего  в настоящую революцию. Стабилизация произошла лишь к 1960-м гг. Однако победа фашизма в ХХ веке вновь породила острый гражданский конфликт, который во время Второй мировой войны, по сути дела, обернулся для Италии войной гражданской.

Характерное для части российской интеллигенции отношение к революции как к бедствию, постигшему по-настоящему только нас, напоминает в известной мере сетования больного, стремящегося привлечь к своим страданиям всеобщее внимание и вызвать, соответственно, особую жалость со стороны чад и домочадцев. «У других-то разве болезни? Другие-то разве страдают? Вот у меня настоящие боли. Вот я-то ночами не сплю. Вот я-то нуждаюсь в заботе и тщательном уходе». Так же примерно и с революцией. Наша была, мол, самая революционная. У них там революционизировали не всерьез, чересчур сухо и рационально, тогда как у нас старый мир крушили по-русски широко, с надрывом, с излишествами, с миллионными жертвами и многомиллионными убытками для хозяйства.

На самом деле революция при всей ее иррациональности представляет собой явление вполне естественное для стран, находящихся в состоянии модернизации. Даже сам краткий обзор европейских революций наводит на мысль, что социальные конфликты, политические катаклизмы переустройства общества и связанное с ними пробуждение разрушительных чувств широких масс населения — это не досадное недоразумение и не отступление с магистрального пути развития человечества, а своеобразная болезнь взросления. Она может проходить у народа в относительно легкой или в чрезвычайно тяжелой форме. Может постигать общество на более ранних или более поздних этапах развития. Может отпустить после одного раза, а может повторяться в виде рецидива, поскольку «врачи» в прошлый раз лишь сняли симптомы, но не вылечили организм в целом.

Неверно было бы думать, будто есть страны правильные, которые успешно модернизировались, а потому миновали революционную смуту, и страны неправильные, которые «накапливали» внутренние конфликты и довели в итоге дело до катастрофических последствий. Самая что ни на есть правильная модернизация чревата, увы, «правильными» революциями со страшными жертвами, террором и авторитарным правлением. Можно даже сказать, что революция является обратной стороной модернизации и лишь благоприятное стечение ряда обстоятельств, которое нечасто встречается в мире, может позволить той или иной стране миновать революционный этап развития или сделать его сравнительно мягким, менее разрушительным и кровопролитным, чем у соседей.

В этом смысле Россия вполне вписывается в общеевропейскую печальную картину. Модернизация — это не просто триумфальное шествие отсталых обществ к развитой рыночной экономике и демократической политической системе. Модернизация — это переход от традиционного общества к современному, в ходе которого меняется весь образ жизни человека. И смена эта зачастую бывает чрезвычайно мучительной, поскольку человек не может больше жить так, как привык с детства. Он вынужден качественным образом менять тип своей профессиональной деятельности, характер отношений с окружающими людьми, представление об устройстве мира и о смысле своего существования.

В процессе модернизации, когда все постоянно меняется, объективно возникает целый комплекс противоречий, которые не удается разрешить традиционными методами (по заветам отцов и дедов), поскольку жизнь стала теперь совершенно иной. Противоречия обостряются, вовлекают в себя множество людей и под конец разрешаются социальным взрывом. Чем больше противоречий накопилось в ходе модернизации общества, тем сильнее может быть этот взрыв. В крупных имперских государствах, где проживают разные этносы, где в дополнение к стандартным противоречиям эпохи модернизации возникают еще межэтнические, межрегиональные противоречия, социальный взрыв особенно сложен и многогранен. А потому, если малым странам еще удается порой миновать революцию или сделать ее относительно бескровной, то империям распадаться без чрезвычайно тяжких последствий практически не суждено. Россия, как огромное многонаселенное государство, на территории которого проживало множество этносов, в полной мере ощутила тяжесть накопленных противоречий и погрузилась в революции по самую макушку.

Попробуем рассмотреть основные противоречия, накапливающиеся в обществе по мере перехода от традиционного состояния к современному.

Начнем с экономики. Крестьянин традиционного общества имеет определенные обязательства по отношению к сеньору (барщина, оброк и т. д.), но они регулируются обычаем. Если сеньор по какой-то причине сильно отступает от обычая в пользу своего кармана, это вызывает непонимание со стороны крестьянина и чревато восстанием. Но когда сельский житель теряет землю и перебирается в город на заработки, он сталкивается с совершенно иной системой эксплуатации. Здесь господствует рынок, и заработок в основном определяется соотношением спроса и предложения на труд. Впитанное веками в сознание крестьянина традиционное представление об обычае и справедливости вступает в противоречие с совершенно новыми правилами поведения. Повышение эксплуатации со стороны капиталиста воспринимается как несправедливость. Недовольство растет. Рано или поздно оно должно обернуться классовой борьбой.

Более того, в традиционном обществе крестьянин понимает то место, которое занимает сеньор в системе разделения труда. Благородные господа — профессиональные бойцы, они защищают трудящихся от наездов бандитов, соседских господ, а также внешних врагов. Функция же капиталиста в модернизирующемся обществе отнюдь не столь очевидна. Для рабочего на заводе — это мироед, вчера еще бывший таким же, как он сам, простолюдином, а ныне обладающий крупными средствами непонятно за какие заслуги.

Даже русская интеллигенция, по оценке выдающегося экономиста Петра Струве, «не понимала и до сих пор не понимает значения и смысла промышленного капитализма. Она видела в нем только „неравное распределение“, „хищничество“, или „хапание“ и не видела в его торжестве победы более производительной системы». Естественно, коли образованные горожане представляли себе плоды модернизации подобным образом, то что говорить о необразованных!

Мир стихийной капиталистической эксплуатации представлялся им неправильным по сравнению с привычным миром эксплуатации сельской, где были традиционные, то есть легитимизированные веками правила. И если на такие представления вчерашних крестьян ложилась систематическая антикапиталистическая агитация, социальному миру оказывалось трудно устоять.

Причем если в разбросанных по огромным сельским пространствам деревнях традиционного общества нарушение социального мира являлось чаще всего явлением локальным, а потому быстро подавляемым с помощью силы, то в городском пространстве (особенно столичном) дела обстояли иначе. Протест, формирующийся на отдельном заводе, перекидывался на соседние. Информация распространялась быстро. Возникал кумулятивный эффект. Городские рабочие выступали против капиталистов совместно, в отличие от крестьян, которые имели «персональные» отношения с сеньорами. С чисто технической точки зрения городская революция Нового времени могла возникнуть значительно легче, чем, скажем, крестьянская война Средневековья.

Теперь попробуем бросить взгляд на социальную общность, в которой оказывается горожанин эпохи модернизации в сравнении с сельским жителем традиционного общества. Деревня — это община. Здесь все свои, все на виду. Любому, кто станет проявлять индивидуальность, придется нелегко, поскольку его нестандартные действия или слова придут в противоречие с традицией и будут подавлены. Может, физически, может, морально. Последнее столь же тяжко для индивидуалиста, поскольку всеобщее осуждение в узком кругу сельской общины тяжелым бременем ложится на психику человека, которому негде укрыться от соседей.

Даже община средневекового города жестко ограничивает любую индивидуальность. И цеховые правила, и клиентелы «крестных отцов» заставляют подчиняться сложившимся за долгое время требованиям. А в благодарность за подчинение средневековый бюргер имеет поддержку соседей, без которой не проживешь.

Город нового времени эти традиционные связи разрушает. Рабочий на фабрике оказывается одинок, оторван от корней, от мира, который ему помогал и который определял, как надо жить. Иногда рабочий попадает в землячества, представляющие собой квазиобщину, перенесенную в городскую среду. Но стоит поменять работу, перебраться на новое место или тем более в город, расположенный вдалеке от родных краев, как человек оказывается в среде совершенно случайных людей — выходцев из иных регионов большой страны.

В этой среде человек сначала теряется, но вскоре, не имея поддержки общины и старых традиций, начинает жить своим умом. А поскольку ума у такого «индивидуалиста» еще мало, он с очень большой степенью вероятности попадает под влияние агрессивных лидеров, несущих новые идеи. Как правило, идеи социальной или национальной розни. Иными словами, рабочий стихийно пытается воссоздать комфортный мир прошлого, в котором он был одним из многих и вел себя в соответствии с правилами, утвержденными этими многими. А потому он легко оказывается членом революционных ячеек, партий, боевых групп. Где, правда, начинает руководствоваться не консервативными идеями крестьянского мира, а новаторскими идеями сторонников радикального переустройства общества. «Пролетарий, оторванный от народной (т. е. крестьянской) почвы, — писал русский мыслитель Георгий Федотов, — сам сделался почвой, на которую мог осесть революционный скиталец».

Формирование новой человеческой общности порождает в процессе модернизации такое явление, как национализм. И это тоже служит источником серьезных противоречий, способствующих возникновению революции.

В традиционном обществе крестьянин, как правило, не имел никаких отношений с теми, кто жил за пределами его узкой среды обитания. Деревенский мир определял основные нормы поведения, сельский священник регулировал отношения с Богом, местный сеньор обеспечивал защиту и брал себе долю производимого продукта, соседний город становился местом реализации части урожая и приобретения небольшого числа товаров, которые не создавались в собственном натуральном хозяйстве. Все остальное — жизнь королевского двора, большая политика, международная торговля, судьба иных регионов страны и даже война, если она проходила стороной, — не затрагивало интересов крестьянина.

Модернизация извлекла его из деревни, бросила в город, заставила менять место работы и, возможно, место жительства, вынудила служить в армии где-то «у черта на рогах». Грамотность, обретенная благодаря современным системам образования, позволила получать информацию о том, что не связано непосредственно с его жизнью и затрагивает судьбу людей, которых он никогда не увидит и с которыми не имеет никаких непосредственных отношений. По сути дела, модернизация сформировала нацию как воображаемое сообщество (по выражению социолога Бенедикта Андерсона), то есть сообщество людей, которые в основном не связаны между собой непосредственно, не знают друг друга и не встречаются лично, однако считают себя большим коллективом, принципиально отличающимся от других коллективов — тех, которые говорят на других языках, живут в других местах и имеют другие символы (флаги, гербы, гимны, исторические мифы о победах и достижениях прошлого).

Чувство принадлежности к нации скрепляет сообщество, в котором уже нет старых традиционных связей. Оно помогает пережить трудности модернизации. В том числе помогает сосуществовать рабочему с капиталистом. Национализм с его величественной риторикой уводит куда-то на задний план представления об эксплуатации человека человеком и формирует ощущение, будто все мы вмес­те — от президента до дворника — трудимся ради совместного блага, несмотря на постоянные происки соседей, чуждых нам по языку и культуре.

Однако скрепляющий общество национализм, естественно, имеет и обратную сторону. Он оставляет «за бортом» тех, кто по языку и культуре не вписывается в этот «светлый новый мир». Дружить всегда легче «против кого-то», и этот кто-то обязательно обнаруживается в государствах эпохи модернизации. Особенно если это крупные государства имперского типа, в которых за минувшие века перемешались самые разные этносы.

Каждая нация в рамках империи имеет свой национализм. Большие нации стремятся подчинить себе малые и часто желают даже растворить их в себе, чтобы затушевать существующие проблемы и сделать единое сообщество более многочисленным и сильным перед лицом врагов из соседних государств. А малые нации, напротив, не хотят растворяться, претендуя на автономию в рамках империи или даже на обретение национальной независимости. Возникающие здесь противоречия становятся взрывоопасным материалом, который подстегивает стремление к революции как коренному переустройству традиционных для империи форм жизни. Разные этносы, которые при традиционном обществе спокойно сосуществовали друг с другом, поскольку никому не было дела до процессов, происходящих за пределами маленького сельского мира, теперь вступают между собой в острую схватку, поскольку членам большого воображаемого сообщества есть дело до всего, что происходит на его территории и даже по соседству.

Сконцентрированные в городе межклассовые и межэтнические противоречия дополняются противоречиями внутриэлитными. Новые элиты в ходе модернизации начинают претендовать на участие в управлении, однако элиты старые их к рычагам власти не допускают. До тех пор пока новые силы слабы, конфликт остается локальным. Однако модернизация с неизбежностью меняет соотношение сил. Она делает все более влиятельными буржуазию, опирающуюся на деньги, и интеллигенцию, претендующую на то, чтобы стать властительницей дум широких слоев населения. Дворянство и духовенство, как правило, становятся слабее. Однако внутри этих сословий неизбежно происходит раскол, усугубляющий ситуацию. Их реформаторская часть стремится адаптировать механизм управления к новым реалиям, тогда как консервативная надеется «подморозить» страну с тем, чтобы еще немного продержаться, а уж «после нас — хоть потоп».

В абсолютистском или самодержавном государстве не существует механизмов, с помощью которых к власти приходили бы наиболее сильные и дееспособные элиты. В итоге внутриэлитные противоречия приводят к бешеной борьбе за власть. Придворная камарилья говорит от имени элиты, тогда как у тех, кто оттеснен в сторону, возникает соблазн нанести удар по всей прогнившей системе. Оппозиционно настроенные круги начинают апеллировать к массам, играя на и без того обостряющихся в ходе модернизации межклассовых и межэтнических противоречиях. Массы, таким образом, получают вождей и деньги для той борьбы, которая вызревает в недрах общества.

Если внутриэлитные противоречия формируются на фоне острых религиозных конфликтов, то одна из сторон может примкнуть к движению реформаторов, тем самым резко усилив его. В традиционном обществе еретик имеет мало шансов на успех, поскольку против него выступает союз церкви и государства, который рано или поздно способен раздавить сопротивление. В модернизирующемся обществе, напротив, раскол господствующих сил содействует формированию союза реформаторов с политической оппозицией, что может обернуться успехом. Так, например, если альбигойцы и гуситы в Средние века потерпели поражение, несмотря на длительное и ожесточенное сопротивление, то нидерландская (XVI века) и английская (XVII века) революции одержали победу, взяв на вооружение протестантизм.

Комплекс противоречий, формирующихся в условиях модернизации, становится особо опасным для политического режима, поскольку власть значительной частью общества перестает рассматриваться в качестве происходящей от Бога.

«Власть монарха в народной психике всегда снабжена в большей или меньшей степени такой или иной сверхразумной санкцией, вследствие чего этой власти повинуются легче и проще особенно там, где она имеет за себя давность столетий, — отмечал правовед И. Покровский сразу после революции. — Власть же демократическая, выборная совершенно лишена подобной иррациональной поддержки; вся она должна опираться исключительно на рациональные мотивы и прежде всего на гражданское сознание необходимости порядка и власти вообще. Эти же рациональные мотивы далеко не всегда оказываются равными по силе прежним. <…> Ибо кто наделяет людей властью, кто издает законы? Наши же представители, т. е., в конечном счете, мы сами. И вот власть и закон лишаются своего прежнего мистического авторитета».

Иными словами, в традиционном обществе не существовало вопроса легитимности монархического режима в целом. Сомнения в легитимности временами касались конкретного монарха, поскольку он имел меньше прав на престол, чем его родственник, или, как подозревали, был незаконнорожденным, а может, вел себя в чем-то не по-царски (например, отступил от веры). Подобные сомнения приводили порой к смутам, расшатывали позиции определенной династии, но не приводили к трансформации режима в целом. «Неправильный» монарх уступал место «правильному», и жизнь продолжала течь своим чередом.

Модернизирующееся общество отличается от традиционного помимо всего прочего еще и трансформацией представлений о роли Господа в земной жизни. Богу — Богово, а кесарю — кесарево. У земных правителей должен быть конкретный земной источник легитимности. Абстрактные представления о происхождении власти от высших сил перестают устраивать подданных. Они, собственно говоря, вообще перестают в новых условиях считать себя подданными, предпочитая быть гражданами, то есть теми, кто сам определяет легитимность правителей. Национализм предполагает, что народ посредством выборов решает, какая власть имеет право на существование, а какая должна отправляться в отставку.

Однако новые представления о легитимности власти сменяют традиционную картину мира не одномоментно. Модернизация сильно растянута во времени. Тогда как как одна часть общества уже не признает Божественной легитимации власти (преимущественно в городах и среди наиболее образованной части населения), другая — всякое покушение на права законно правящей династии считает узурпацией (преимущественно в деревнях и среди малообразованных подданных). Но если одновременно существует два столь разных подхода к вопросу о легитимации власти, то трудно избежать столкновений. Консервативное меньшинство в этой ситуации не готово подчиниться модернизаторскому большинству, поскольку у него существует принципиально иное видение проблемы. Когда люди полагают, что власть исходит от Бога, то какая им разница, сколько неверующих в Бога людей высказывается за республику?

Если общество в силу каких-то причин оказывается сравнительно однородным, то ему легче перейти к новому политическому режиму без революции. Но если оно неоднородно, если в нем динамичные регионы, где распространены новые взгляды, сосуществуют с застойными провинциями, где люди придерживаются консервативных воззрений, трудно избежать серьезных столкновений. Революция порождается, таким образом, не только противоречиями между людьми по конкретным вопросам жизнеустройства (экономическим, национальным, религиозным), но и противоречиями по поводу того, как в принципе должна быть устроена жизнь.

В этой связи следует заметить, что в ходе модернизации чрезвычайно важная сфера противоречий формируется там, где сталкиваются новое и старое, современное и традиционное общества. Упрощенно эту сферу можно назвать противоречием между городом и деревней, хотя на деле, конечно, все выглядит гораздо сложнее. В глазах представителей традиционного общества, которым довелось жить в эпоху модернизации, коренная ломка сложившегося образа жизни (начиная с дифференциации сельских производителей и заканчивая формированием республики) предстает какой-то бесовщиной. Вместо того чтобы жить по заветам отцов и дедов, руководствуясь верой в Бога, люди начинают жить своим умом, а это для людей традиционного общества означает верный путь к погибели. Однако в глазах представителей модернизаторских элит и вдохновляемой ими части общества традиционалисты — убогие, забитые консерваторы, нуждающиеся в просвещении. В таком просвещении, которое можно порой приносить и на штыках, если противник упорно сопротивляется «свету разума».

Таким образом, большая страна имперского типа, в которой первоначально революционный конфликт (подпитываемый внутриэлитным конфликтом) вызревает в крупных городах благодаря межклассовым и межэтническим противоречиям, оказывается обречена на эскалацию напряженности, когда одна из сторон призывает на помощь традиционное общество. Городская революция оборачивается гражданской войной, в ходе которой «сознательная» часть общества несет в деревню «свет просвещения», тогда как приверженцы традиции «изгоняют бесов» из тех самонадеянных модернизаторов, которые стремятся жить своим умом.

ДМИТРИЙ ТРАВИН, Россия на европейском фоне: причины отставания

«Звезда» 2015, №3

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: