Этапы затянувшейся российской реформации

В категориях: Аналитика и комментарии,Политика, экономика, технология

перестр2

Следуя российской традиции выделять исторические периоды по первым лицам (будь то цари или генеральные секретари), обозначим в цепочке российской реформации основные этапы и попытаемся определить место каждого из них в динамике общественного развития.

Первый, горбачёвский этап (1985–1991) по внешним признакам можно условно определить как романтический.

Прорыв к свободе имел для советского общества опьяняющий эффект. Важнейшим следствием этого прорыва стала гласность. Люди перестали бояться высказывать своё мнение. Общество заговорило о наболевших проблемах, а заговорив, стало размышлять и включаться в публичную политику. В годы перестройки в недрах самого общества широко развернулись демократические тенденции и соответствующие формы их реального проявления. Никто не навязывал их людям. Просто они получили реальную возможность общественно-политического самовыражения и воспользовались ею.

Перестройка создала классическую ситуацию негативной свободы в либеральном понимании – свободы от тирании власти. В действиях людей было много наивного и романтичного, что позднее, в ельцинский период, обернулось против «низовой» демократии и позволило власти сравнительно легко её обуздать. Но романтика перестройки была не маниловским мечтанием, а поиском способов и средств вовлечения демократической энергетики самого общества для решения лавины вполне конкретных, земных проблем (экономических, социальных, политических, культурных), с которыми это общество столкнулось. Именно в годы перестройки с наибольшей силой проявилась та самая энергия самодеятельности, которая лежит в основе демократии и гражданского общества. Позднее, в постперестроечный период, уже никогда не было таких благоприятных условий для развития гражданского общества. В соответствии с этим важнейшим критерием – участием масс в политическом процессе – перестройка была высшей точкой демократии за все истёкшие годы российской реформации.

В то же время возникла неотъемлемая институциональная структура демократии, её символом был свободно избранный парламент. Вся страна с упоением наблюдала и слушала выступления депутатов, действительно выражавших интересы общества. Тогда же (июнь 1990 г.), а отнюдь не в ельцинский период, впервые в истории страны был принят демократический по содержанию закон о средствах массовой информации. Цензура, как уже упоминалось, была упразднена ещё раньше, и свобода печати фактически существовала в таком объёме, как ни в какой другой период новейшей российской истории.

Конечно, нарождавшейся демократии ещё предстояло стряхнуть с себя тяжкий груз авторитарного наследия, которое пронизывало все поры общества, глубоко коренилось в сознании и психологии людей. Ни творцы перестройки, ни тем более рядовые граждане не представляли себе всего объёма и сложности задач, которые нужно было решить для утверждения демократии в России. Всех захватила завораживающая романтика свободы. Было немало иллюзий и несбыточных надежд, которые постепенно улетучивались по мере того, как перестройка натыкалась на всё более серьёзные преграды.

Срыв перестройки, завершившийся отставкой Горбачёва, – основной аргумент для тех её критиков, которые ведут исчисление российской реформации только с 1991 г. В их интерпретации, перестройка – бесплодная утопия, и её цель – демократическое преобразование коммунистической системы – в принципе недостижима, потому что система эта по своей природе не поддаётся реформированию. Разбирая эти доводы, американский профессор С. Коэн справедливо замечает, что именно горбачёвские реформы в основном демонтировали советскую систему: «Для объяснения этого, – пишет   он, –   необходимо учесть такие немаловажные факторы, как длительное воздействие идей антисталинизма, уходящего корнями в 1930-е и даже в 1917 гг.; политическое наследство Никиты Хрущёва, в том числе зарождение в недрах КПСС протореформенной партии; растущая открытость советской элиты по отношению к Западу, расширявшая её представления об альтернативных путях развития (как социалистического, так и капиталистического); глубокие изменения в обществе, совершившие десталинизацию системы снизу; рост социально-экономических проблем, стимулировавший прореформенные настроения на всех ступенях общества; и, наконец, незаурядное во всех отношениях руководство самого Горбачёва, которое не стоит недооценивать» (Коэн С. «Вопрос вопросов»: почему не стало Советского Союза? М.–СПб.: АИРО-XXI, 2007. C. 54.).

Реформируемость стала возможной, считает американский профессор, потому что «в системе с самого начала была заложена двойственность, делавшая её потенциально реформируемой и даже готовой к реформам. С формальной точки зрения, в ней присутствовали все или почти все институты представительной демократии: конституция, предусматривавшая гражданские свободы, законодательные органы, выборы, органы правосудия».

Всё, что требовалось для начала демократических реформ, – это желание и умение устранить авторитарные противовесы этим институтам.

Касаясь рассматриваемой темы, Горбачёв позднее справедливо заметил, что, по его мнению, «нереформируемых общественных систем не бывает». А затем, перечислив изменения, вызванные перестройкой, он подтвердил свою мысль весьма убедительным аргументом: ещё до августовского путча 1991 г. и роспуска Советского Союза, которые остановили перестройку, она уже модифицировала систему, в частности, осуществила смену политического режима (Горбачёв М. С., Славин Б. Ф. Неоконченная история. Три цвета времени: Беседы М. С. Горбачёва с политологом Б. Ф. Славиным. М., 2005. С. 208–209.).

Главное состояло не в романтических иллюзиях, которые несомненно были, а в том, что перестройка дала мощный импульс демократическим переменам, пробудившим массовый энтузиазм и общественную самодеятельность. Перестроечный заряд демократизма столь велик, что и поныне остаётся источником энергетики для защиты и развития демократического содержания российской реформации.

Второй, ельцинский этап реформации (1991–1998) можно охарактеризовать как разрушительный, утилитарно-прагматический.

На смену демократическому романтизму пришёл трезвый расчёт в борьбе за власть и раздел государственной собственности. Обществу был навязан радикально-либеральный политический курс, который осуществлялся антидемократическими мерами. Это проявилось в авторитарной приватизации собственности, в демонстративном расстреле парламента в 1993 г., в президентских выборах 1996 г., ставших своего рода кульминацией попрания демократии. Рейтинг Ельцина в канун выборов не превышал 5% (показатель отношения к нему населения), и, тем не менее, усилиями олигархов он был возведён в президенты. «Откат» от демократии в период ельцинских реформ был закреплён Конституцией 1993 г., в которой за демократическим фасадом утверждалась по существу неограниченная власть президента.

Анализируя политическую ситуацию 1990-х гг., С. Коэн пишет, что за терминами «политическая реформа» и «демократизация» скрывалась едва замаскированная форма российского авторитаризма». Президент был «не столько гарантом демократии, сколько гарантом олигархии.

Череда грубейших нарушений правовых и нравственных норм сопровождалась разрушением рычагов и механизмов государственного регулирования, что неизбежно стимулировало рост анархических тенденций, беззакония и криминального произвола. Подобная практика подорвала легитимность либеральных реформ, обрекла их на неудачу и ввергла экономику и общество в глубочайший кризис. Российские радикал-либералы выпустили из бутылки джинна эгоизма и разобщения, сломав одновременно государственно-правовые ограничители. В океане разбуженной стихии частного и группового эгоизма ослабленное государство утратило способность отстаивать общенациональные интересы и само стало объектом приватизации со стороны наиболее мощных олигархических групп и государственной бюрократии. Показательно, что позднее, оценивая на собственном опыте ельцинское правление, большинство российского населения высказалось о нём негативно. Согласно опросу 2005 г., избрание Ельцина президентом России 51% россиян характеризовал отрицательно, и только 22% положительно.

Разрушительные последствия радикальных реформ для демократии, социальной сферы, экономики, для жизненного уровня населения были столь велики, что дали основание некоторым специалистам охарактеризовать ельцинский период как эру «контрреформ» и «упущенных возможностей»13.

Третий, путинский этап реформации (1998–2008) можно рассматривать как период административно–государственной стабилизации.

Став сначала премьер министром, а затем президентом, В. Путин сосредоточил усилия на укреплении административной вертикали власти. В обстановке произвола и хаоса, воцарившихся в России в 1990-е гг., институциональное упорядочение политических отношений, укрепление расшатанной государственности стали императивно востребованными. Кто бы ни оказался на месте Путина, он вынужден был бы в первую очередь заняться укреплением административных рычагов государственной власти. Так, обретя в ельцинский период фактическую независимость от центра, многие губернаторы зачастую саботировали распоряжения правительства. Что оставалось делать президенту? Приходилось строить иерархию административного подчинения, в том числе не выбирать, а назначать губернаторов. С формальной точки зрения, это – отступление от демократических принципов, а фактически, при слабости гражданского общества и отсутствии традиции демократической культуры управления, – административный ресурс укрепления государственности.

Курс президента на усиление управленческой вертикали и развитие «управляемой демократии» стал, по сути, альтернативой наметившемуся полному распаду государства. В нём нашли отражение реальные потребности российского общества. Потеря управляемости привела бы страну к полному хаосу. Даже американский политолог З. Бжезинский, откровенный противник нынешних российских порядков, признаёт, что восстановление в определённых границах того, что можно было бы назвать «законом и порядком», требует в России ограничений некоторых аспектов классической свободы, установившейся на волне крушения советской системы.

Вместе с тем курс на административное упрочение государственности таит в себе определённые опасности для демократии. В российском обществе с его глубокими автократическими традициями «упрочение государственности», как правило, сопровождается «усилением авторитарных тенденций». В соответствии с давней российской традицией, тонкая грань между сильной государственностью и авторитаризмом размывается, что чревато угрозой превращения властных функций в иерархическое администрирование. Как отмечал известный социолог Ю. Левада, одним из основных результатов укрепления вертикали власти стала фактическая деполитизация политического пространства в стране. Административный стиль правления и соответствующий ему аппарат распределяет материальные и властные ресурсы, а не отстаивает какие-либо идеи (деполитизация власти означает «переход от политических к административно–технологическим методам управления).

Оторванное от политики управление становится предметом забот не столько политиков, сколько технологов-профессионалов, которые руководствуются исключительно управленческой логикой. Логика же интересов, составляющая главное содержание политики, по сути выводится за пределы процесса принятия решений. Между тем политическое управление, в отличие от административно-технократического, отдаёт первенство именно общественным интересам и, следовательно, ориентируется на широкий публичный дискурс, позволяющий выявлять, сопоставлять и аккумулировать весь спектр существующих в обществе позиций, искать компромиссные варианты достижения намеченных целей.

Поэтому выстроенная в путинский период административная вертикаль власти, к тому же с применением ручного способа управления, вступила в противоречие с развитием демократии, которая, в противоположность авторитаризму, нуждается в политическом управлении и развитии публичной сферы.

Непрекращающийся в годы путинской стабилизации рост избыточного социального неравенства и вызванное им «сословное» расслоение общества привели к усилению авторитарных тенденций. Во второй половине нулевых годов текущего столетия стала обнаруживаться неэффективность жёстко централизованной и подверженной коррупции бюрократической вертикали управления. Растущий дефицит общественной энергетики дал стимул перерастанию «стабилизации» во второе издание «застоя». Всё острее ощущалась потребность в мерах, ограждающих общество и граждан от произвола «власть и богатство имущих».

Складывалась парадоксальная ситуация. Модернизация стучится во все двери. От её креативного содержания – перехода к ИТР – зависят как исход масштабной трансформации страны, так и её положение в глобальном мире. И вместе с тем все попытки «прорыва» в этом направлении наталкиваются на инерционность и тормозные механизмы политической системы. В недрах российского общества возникло противоречие между потребностью в «инновационной модернизации» и преобладающими трендами социально-политического развития.

Отличительной чертой этого периода правления остаётся пока неопределённость выбора, а значит и программы реального действия. Всё идёт по наезженной колее предшествующего этапа. Вряд ли виртуальное станет реальным, и модернизация пойдёт по демократическому пути, намеченному ещё перестройкой.

Красин Ю.А.

Вестник Института социологии, Институт социологии РАН, №13, 2015

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: