Жертвы и последствия современных войн и критических состояний

В категориях: Аналитика и комментарии,Политика, экономика, технология

война2

Основной социально-экологической характеристикой современных войн является отсутствие грани между миром и войной, разделения на фронт и тыл, на вооружённые силы и остальное население; а также отсутствие абсолютно безопасных мест.

Главные жертвы - местные жители, состояние их ума и психики

Современные войны и порождаемые ими критические состояния не имеют ни территориальных, ни временных границ. Более того, эти состояния имеют тенденцию к расползанию по всему миру. Как сказал один «ополченец» из воюющего юго-востока Украины: «Если я не могу сбить пикирующий на мой дом самолёт, то я могу взорвать бомбу во Львове или Киеве». Важнее другое: критические состояния разного происхождения и масштаба «производят» контингент милитаризованных людей, готовых воевать не только за свой дом, но и в любой точке земного шара, что, в свою очередь, порождает потребность в частных институтах рекрутинга и обучения таких людей.

Конкретные причины здесь разные: безработица, отсутствие гражданской специальности, этические и религиозные мотивы и просто тип характера. Но есть одна фундаментальная причина, она же и проблема: современный мир перенасыщен оружием и его носителями. А оружие – неизменный атрибут насилия, легитимного и нелегитимного. И акторами этого насилия всё чаще являются субъекты не государственной, но частной власти (читай: частного капитала). Три батальона, принадлежащие одному из украинских олигархов и до недавнего времени воевавшие на юго-востоке Украины, лишь единичный тому пример. По некоторым сведениям, национальная гвардия Украины – это фактически частная армия, которая далеко не всегда согласует свои действия с центральным правительством. Общая закономерность состоит, на мой взгляд, в том, что в наше мирное, казалось бы, время растёт число людей и социальных групп, склонных решать все жизненные проблемы насилием. Это уже «другие люди». Грань между критической ситуацией и вооружённым столкновением, между социальной нормой и социальной патологией становится всё более условной. И это очень опасный тренд.

В современной войне борьба идёт не за благополучие и умы местных жителей, а за политическое влияние, территорию и ресурсы сильных мира сего.

О местных жителях политики и журналисты, как правило, забывают. Скучная материя. Куда интереснее и престижнее писать о глобальных силах современных войн и «мировой закулисе». Забывают или не интересуются, потому что понимают: борьба идёт не за благополучие и умы этих «местных», а за политическое влияние, территорию и ресурсы сильных мира сего.

Сейчас завести несколько сот тысяч мигрантов из любой точки планеты – не проблема. Тем более что отряды наёмников, «частные батальоны» или «неопознанные вооружённые формирования» – они ведь тоже не местные, они – пришлые, вахтовики, только с оружием. Но, в конце концов, значительная часть и местных, и пришлых превращается в «лишних людей», дезадаптантов [Яницкий 2004; Bauman 2004].

Местные – по преимуществу, обыватели. В этом слове нет никакого укора. Просто это люди индустриальной (и доиндустриальной) эпохи, жившие всегда тяжёлым физическим трудом пополам с хронической безработицей, обременённые безденежьем, болезнями, хроническим недоеданием. С большими семьями и нищенскими пенсиями, а то и вообще без них. Что же удивительного в том, что местные из Донбасса, Египта или стран Северной Африки хотели бы жить, как в России или на юге Европы?

Да, если взять Донбасс, то поначалу самопровозглашённая власть их обнадёжила и многие (в основном 35 – 45-летние) встали на защиту этой власти и своего дома, посёлка, города. Но когда против обывателей началась настоящая война киевской власти, война с человеческими жертвами и разрушениями их жилищ (о мародёрстве и грабежах я уже не говорю), а новая власть отступила, первоначальная эйфория рядовых граждан сменилась сначала страхом, а потом оцепенением. Тем более что и уйти поначалу было некуда: «официального безопасного коридора для беженцев и гуманитарных грузов между Россией и мятежными регионами Украины не появилось до сих пор» [Бурская 2014: 4]. Хотя уже случились три волны украинских беженцев в Россию, долгое время они оседали, главным образом, в приграничных районах. И при первой возможности стремились вернуться домой: кто пенсию получить, кто огород полить, свиней накормить и т. д. [Макаренко 2014: 2]. До последнего эти люди будут держаться за свой дом и хозяйство, за свою «малую родину».

Но далеко не все местные жители стремились уехать и, тем более, присоединяться к ополченцам. «До тех пор, пока народу платят здесь зарплату, и пока они не пострадают лично, то исправно будут ходить на работу, спокойно жить, ни о чём не беспокоиться и наблюдать за происходящим со стороны». Психологически это было оцепенение, «люди были как бы в футлярах», как сказал один волонтёр [Боброва 2014: 4]. Замечу, что волонтёры более надёжны в своих оценках, чем журналисты. Но всё же истинную картину случившегося можно будет составить много позже, и основными информантами будут именно местные. Тем более что современная техника (смартфоны) позволяет фиксировать то, что не могут сделать ни журналисты, ни тем более официальные лица.

Общая закономерность состоит в том, что в наше мирное, казалось бы, время растёт число людей и социальных групп, склонных решать все жизненные проблемы насилием. Это уже «другие люди». Грань между критической ситуацией и вооружённым столкновением, между социальной нормой и социальной патологией становится всё более условной.

Правозащитники опять утверждают, что «эти люди должны быть услышаны. Гибель гражданского населения требует тщательного и объективного расследования со стороны властей Украины» [Локшина 2014: 5]. Но это произойдёт когда-то потом, если вообще произойдёт. Тем более кто-то за это время уедет, эмигрирует, умрёт. А люди и их жилища гибнут здесь и сейчас. На место упавшего малазийского Boeing’a сбежался чуть ли не весь мир. Но за время артиллерийских и авиаударов армии Украины по мятежным регионам погибло или было изувечено на порядок больше людей. И никакие международные организации эти жертвы не собирают и не «документируют», даже правозащитники. Вот это – критический разрыв между трагическим настоящим и спекулятивным политическим будущим. Я бы назвал таких правозащитников новым и быстро растущим отрядом международной бюрократии. Кто, когда и по каким источникам будет документировать эту быстро меняющуюся и многоаспектную критическую ситуацию? – вот ключевой вопрос для нас, социологов.

Отходы и мусор критических состояний

Избыточное производство мусора – норма рыночного производства и потребительской культуры, а утилизация мусора – вторичная культурная норма в рыночном (потребительском) обществе. Утилизация и/или вторичная переработка мусора всегда есть функция пары «затраты–выпуск», т. е. «затраты–прибыль». Используемое теоретиками современного общества понятие «риск» гораздо шире понятия «мусор». Но при этом всякий бесхозный мусор есть потенциальный риск.

Производственный и бытовой мусор – не только побочные продукты общественного производства, но его необходимая и специфическая фаза. Как и другие фазы этого производства, оно имеет свои специфические закономерности. Важнейшая из них заключается в том, что при завершении очередного цикла общественного производства мусор, вывезенный на свалки и полигоны, вследствие процессов социально-экологического метаболизма, продолжает жить собственной жизнью, оказывая не только обратное, обычно замедляющее воздействие на исходный производственный процесс, но изменяя среду обитания на многие сотни и даже тысячи километров от «точки» его производства. Более того, такие формы производства «мусора», как извержение вулканов или техногенные катастрофы, могут оказывать негативное воздействие на состояние биосферы в целом.

СВ – мощные производители мусора (wastes) и мёртвых зон (dead areas). Причём это почти всегда рискогенный мусор: необезвреженные минные поля, разрушенные системы жизнеобеспечения, сожжённые леса и другие экосистемы. Любой вид мусора не стабилен, не локализован. Вследствие процессов природного, химического и социального метаболизма мусор или его производные постоянно мигрируют, иногда ассимилируясь средой, а иногда, напротив, порождают новые высоко рискогенные химические соединения. В некоторых случаях вовремя не убранный (не утилизированный) мусор имеет способность к расширенному самовоспроизводству. Например, сгоревший, но вовремя не убранный лес производит вредителей, поражающих не тронутые пожаром леса и т. д. Но широко распространены также и «мирные» мусорные войны. Перенос загрязняющих среду предприятий из развитых стран в развивающиеся с целью увеличения нормы прибыли является наиболее типичным примером такой «мусорной войны». Далее, создание газотранспортных сетей и их хабов приводит к неизбежному разрушению природных экосистем, не говоря уже о той угрозе, которую представляют аварии на этих сетях, сегодня опутывающих весь мир.

В критических ситуациях производство мусора резко возрастает вследствие разрушения зданий, сооружений и технических инфраструктур, дезорганизации социальной жизни, разрушения специальных служб уборки и утилизации мусора. Количество и характер бытового мусора – важный индикатор социального благополучия. Причём часть бытового и производственного мусора используется при создании разного рода оборонительных (защитных) сооружений (блокпостов, завалов и т. д.). Более того, в подобных ситуациях «мусор» становится товаром (приобретает рыночную стоимость) как для бедных, бомжей и других обнищавших групп населения, так и для противоборствующих сторон (похищение и продажа оружия, радиоактивных и других поражающих, т. е. высоко рискогенных веществ).

Сиюминутные политические цели не оправдывают человеческих жертв, нарушения социального порядка и расточительства невосполнимых ресурсов. Казалось бы, только глобальное потрясение может привести к пересмотру системы ценностей современного мира и установлению (на какое-то время!) мира и согласия. Однако ни опыт двух мировых войн, ни глобальные экологические катастрофы (Бхопал, Чернобыль, Фукусима) не привели к пересмотру фундаментальных ценностей, лежащих в основе экономики и политики современного капитализма. Столь же бессильными оказались рекомендации международных саммитов (Стокгольм, Рио, Рио+10). Человечество, как и сто, и тысячу лет назад, продолжает вести себя как биологический вид.

В краткосрочной перспективе оказывается экономически эффективнее и политически выгоднее заниматься в очередной раз ликвидацией «последствий» экологических или техногенных катастроф, нежели пытаться создать всеобъемлющую систему международного социально-экологического права (провал самой идеи Киотского протокола – лучшее тому подтверждение). Не говоря уже о том, что не существует прецедентного экологического права, подобного политическому. Всеобъемлющий и всепроникающий риск глобальной капиталистической системы должен иметь столь же всеобъемлющее и действенное правовое «противоядие».

Яницкий Олег Николаевич – доктор философских наук, профессор, зав. сектором социально‑экологических исследований Институт социологии РАН, Москва

Вестник Института социологии, Институт социологии РАН, 4 (11), 2014

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: