Массовое сознание в ситуации постмодерна: бегство от нормальности.

В категориях: Аналитика и комментарии,Возрастая в личной жизни,Созидая свой внутренний мир,Социология, культурология, история

пост1

Выверты постмодернизма: от нарочитых нонсенсов и черного пиара до судебных «ошибок».

Тем не менее здесь все сложнее и не так однозначно. В какой-то момент люди устали от тотального проекта модерна, хотя по разным мотивам и в разной степени. Послевоенная «философия совести» прямо связала лагеря смерти с предельными установками модерна и сделала выводы, идущие так далеко, что дальше некуда; состоялась ревизия идей и ценностей совершенно другого масштаба, чем в предыдущих сменах идеологий и парадигм.

Но большинству для предельной усталости от порядков модерна хватило тех «лагерей», в которые превратилась унылая массовая застройка городов, зарегулированная и депрессивная.

Культ спонтанной самоорганизации стал почти всеобщим, а любовь к «исторически сложившемуся» одинаково проявилась в эстетизации спонтанной архитектуры и потертости на джинсах, в ретро и винтаже (не говоря о дискредитации идеи тотального проекта в политике, экономике и социальной сфере).

Однако выход и из этого положения оказался неоднозначным и социально дифференцированным.

Те же джинсы могут принадлежать Haute Couture, pret-a-porter или mass market. Есть и более тонкие градации, например, pret-a-porter de lux или бридж (мост между массовой штамповкой и обычным pret-a-porter). Все это не просто разница в цене и качестве, но и разные эстетические коды, разные философии одежды.

Если от засилья вареной и бестолково потертой джинсовой массовки уже сводит челюсти, то те же потертости, дыры, зарплаты и бахрома в элитных вещах могут быть образцом вкуса, индивидуальности и даже некоторого понимания смыслов этой эстетической революции. Даже в сходных по формату штанах может быть и «низкая толпа», и «почтенная публика».

Нечто подобное есть практически везде, в том числе в политике, во взаимоотношениях технологически оснащенной власти и массы как объекта манипуляции. Однако для этого придется более подробно разобрать особенности языка текстов массового сознания в постсовременной ситуации и в собственно постмодернизме.

Вооруженная ирония.

Для разнообразия начнем сразу с третьей черты языка постмодернизма – с иронии, обязательной в его правильной прагматике.

Модерн в своих идеальных проектах серьезен до предела, иногда до оторопи. Постмодернизм (как активная фракция постмодерна) противопоставляет этому застывшему выражению лица пафосной современности живую ироничную улыбку, часто приправленную сарказмом. Его бесконечные навороты, искусственные и нарочитые ошибки, композиционные нонсенсы и сборки несоединимого всегда не вполне серьезны и скрывают ухмылку, порой издевательскую. Когда в здании колонна зависает в воздухе, не доставая базой земли, это такая шутка зодчего, а не сверхновый прием в архитектурной тектонике. То же, когда раскавычивают скрытую цитату, помещая обрывок в совершенно другой контекст и играя именно на нелепости сопряжения исходного и нового контекстов. Лишенный иронии, а тем более пафосный постмодернизм сродни анекдоту, излагаемому в качестве поучительной притчи из реальной жизни с правильной моралью.

Но толпа обычно тонких шуток не понимает, чем активно пользуются в пропаганде, идеологии и политике. Черный пиар, например, в отношении сопредельных лидеров обычно представляет собой откровенный эклектический стеб (государственные тайны в постели с несовершеннолетней любовницей-транссексуалом), однако воспринимается массой в качестве достоверной, проверенной информации. Карикатура становится картиной мира, пасквиль – притчей и учебником жизни.

В этом одна из главных проблемных черт постмодернизма, обусловливающая его тупиковость. Ирония вообще ограничена во времени и пространстве. Ее количественно не может быть очень много, тем более слишком много. Человек, который смеется, если помним, – патология, рожденная пластической операцией. Даже читая в избыточном количестве мэтров скрытого цитирования и густой самоиронии, быстро устаешь от растягивания губ и от того, как человек тащится на одном приеме. То же в архитектуре: одно дело вкрапление приколов, другое – постмодернизм как потуга на среду, от чего бывает еще хуже, чем от регулярности «современного движения».

Бытовая герменевтика.

Особенности иронической прагматики языка постмодерна продолжаются в его семантике – в характере взаимоотношения между текстом и реальностью, знаком и означаемым. Ирония здесь обязательна в главном приеме – в коллажах цитат. Без иронии и руинирования исходных текстов претендующее на постмодерн, коллажирование становится комичным и нелепым, особенно когда это делается с дидактикой, претензией и пафосом.

Вот выдающийся образец: «Главная отличительная особенность поэта-постмодерниста заключается в том, что такой стихотворец не считает себя вправе самонадеянно и пренебрежительно игнорировать корпус текстов, созданных человечеством, и рассматривает эти тексты как объект непременного цитирования и собственной авторской интерпретации. Реминисценции из прославленных шедевров мировой культуры и малоизвестных образцов литературной речи разных эпох в постмодернистском гипертексте сплетаются в единую ткань с точными злободневными наблюдениями автора, отражающими острую актуальность остановившегося мгновения быстротекущей жизни. Таким образом, автор, способный на искреннее проявление благодарности, позволяет звучать мощному хору из голосов своих предшественников в симфонии создаваемого им произведения...»

Получается, что до постмодерна с характерным для него цитированием в промышленных масштабах вся мировая литература самонадеянно и пренебрежительно игнорировала корпус текстов и была неспособна на искреннее проявление благодарности к гениальным предшественникам.

Постмодернистское цитирование всегда в той или иной мере снижает используемый текст, если не опускает его. Иначе эклектика коллажа перестает быть собственно постмодернистской и оборачивается либо безвкусицей, либо обычным собранным в едином произведении стилем, как, например, архитектурная эклектика рубежа XIX–XX веков. Высокая ирония постмодерна может быть уже в том, что цитата берется не в контексте исходной вещи, а выламывается из нее, как кусок пустой формы, наполняемой в новом контексте совершенно другим смыслом, часто подчеркнуто несовместимым. И это всегда цитата не только без уважительных кавычек, но и вовсе без церемоний.

То же проявляется в разрыве взаимоотношений текста с реальностью, знака с означаемым, плана выражения с планом содержания. Если принять, что, описывая нечто, мы в некотором смысле «цитируем реальность», окажется, что и здесь постмодернизму свойственно ироничное снижение вплоть до полного опускания. Здесь не просто «нет реальности», но и вообще нет означаемого: остается лишь обозначение самого означающего, знак знака – симулякр. Говорить в таких контекстах о фактах или лжи не вполне релевантно, даже если это политика или «информация».

Все эти тонкости важны для понимания, как такого рода тексты работают в массе (в толпе) и почему все это выходит боком, например, когда приемы политического постмодернизма обрушиваются в массу, тонкостей не различающую и честно хлопающую ушами. Как правило, здесь критично не хватает даже не утонченности, а элементарной дистанции. Постмодернистский текст вообще не для толпы, если по-человечески к ней относиться. И вместе с тем это сильнейший технологический прием: лепить совершенно постмодернистскую мифологию или дезинформацию, уморительную для ее авторов и заказчиков, и транслировать ее в доверчивую массу со всеми ее свойствами, так нелицеприятно описанными Тардом.

Силлогизм толпы.

Было бы странно, если бы что-то другое обнаружилось и еще в одной характеристике текстов постмодернизма – в их синтактике, определяющей характер взаимоотношений между элементами языка и речи, в том числе в их особой «логике».

Уже сам прием коллажа отменяет обычные нормы композиции и связи, построения и развертывания. Это не диссонанс, оттеняющий базовую гармонию (как в классике или даже в авангарде), но именно разрыв выразительной ткани – примерно такой, как это бывает в неискусстве, во внехудожественной реальности.

Этим постмодернизм пытается компенсировать отсутствие спонтанной естественности, вытесненной тотальным проектом модерна с его реализацией идей универсального и всепроникающего порядка. То, что из этого выходит лишь искусственная имитация «исторически сложившегося», дела не меняет.

Постмодернизм в политике (по крайней мере в нынешней постсоветской его версии) активно использует этот прием разрушения логики и абсурдирования, но не по мотивам реакции на избыточный порядок модерна, а как чистую технологию, как эффективно работающий способ воздействия на сознание. Так, откровенно неправосудный приговор выносится вовсе без претензии на правосудие, но с демонстративным небрежением логикой и правом, самим здравым смыслом. Например, судебное дело Васильевой или вопиющая безнаказанность целого ряда олигархов, губернаторов, госбюрократов. Обычные упреки и претензии здесь вовсе не к месту. Это не ошибка, а плевок, точнее, удар, способ запугать. Людям доходчиво объясняют, куда они попали и чем царство закона и права отличается от царства голого произвола. Причем делается это с той же ироничной ухмылкой, почти с подмигиванием.

От лжи, насилия и произвола модерна, в особенности тоталитарного, эту практику отличают по крайней мере три момента.

Во-первых, там была претензия на логику, хотя и извращенную – здесь же демонстрация положения «над логикой» является самоцелью.

Во-вторых, такие практики не тотальны, имеют избирательный характер, а это во многом демобилизует тех, кто это попрание логики, норм, права и т.п. видит и осуждает.

В-третьих, в игру здесь постепенно включается и сама масса. Постепенно она перестает обманываться, но при этом встает на сторону обманывающего, самого источника произвола. Телевизор безбожно врет про Украину, мы это уже понимаем, но это – война, а мы – по эту линию фронта.

Толпа и масса своей интеллектуальной ограниченностью, нетребовательностью, эмоциональной возбудимостью и повышенной внушаемостью изначально являлись благодатной почвой сначала для индоктринации модерном, а потом и для информационно-пропагандистских, идеологических экспериментов в духе постмодернизма.

Но надо видеть эту разницу – когда людей обманывают и когда они сами обманываться рады и сами же это видят. Здесь петля постмодерна замыкается, хотя в реальности присутствует и то, и другое (как и модерн всегда присутствует в постмодерне).

И грустно, и смешно.

Обществу массы вообще свойственна повышенная склонность к идеям тотального планирования, универсального порядка и контроля. Ясперс, в частности, приписывал это современному коллективистскому обществу, имея в виду Советское государство, распространившее тотальный план и контроль с экономики на все сферы жизни, включая приватные пространства. Но и здесь есть разнонаправленные тенденции.

Пронизывая социальные стратификации, масса вместе с тем уже этой однородностью поверх различий уходит от ряда традиционных форм порядка. Она в этом смысле уже менее дисциплинированна, чем группа. Можно считать, что отсутствие обязанности определенным образом одеваться, читать определенную литературу или любить определенную музыку не столь важно. Однако эти структуры повседневности (не сами собой, а именно типом организации) всерьез влияют и на социально-политическое поведение, делая массу несколько более упругой и менее податливой формам именно тотального контроля.

Именно поэтому здесь приходится вырабатывать нео-тоталитарные модели и разного рода гибридные техники, мучительно и позорно имитирующие отношения и процедуры либеральной демократии. Людей выстраивают исключительно сильными эмоциями и фронтальной обработкой мозгов, но не рискуют при этом затрагивать бытовые свободы и либеральные свойства сложившихся структур повседневности. Это делает квазитоталитарные сборки столь же плотными и сильными на коротких дистанциях, сколь и неустойчивыми в более длительном времени, способными мгновенно рассыпаться и обращать озлобление на вчерашних кумиров. Отсюда проблема требования нарастающих доз в политическом окормлении при ограниченном ресурсе стимулировать страсти сильные, но неизбежно угасающие.

Но эта тенденция отчасти уравновешивается неприятием пафоса в элитарном постмодерне и постмодернизме, нежеланием встраиваться в централизованные программы, какими бы они ни были, тем более в мегапроекты. Когда этого не учитывают, возникают еще более комичные ситуации. Особенно «достает» высокий тон уже цитированного выше апологета правильного постмодернизма: «Но если современного поэта не устраивает скромная роль статиста и бытописателя, если он вослед своим великим предшественникам стремится оказывать непосредственное воздействие на формирование идеологических ориентиров социального развития, то его смогут заинтересовать лишь те литературные направления, которые ставят перед собой более масштабные задачи. К таким направлениям в современной поэзии я отношу прежде всего постмодернизм».

А вот это зря – хотя одновременно и грустно, и смешно. Дух постмодерна одновременно и защищает массу от тотальной интеграции, но и мешает активным группам противостоять ей организованно и со своим встречным пафосом. Это хорошо видно на политических ток-шоу, отвратительных не только грубым подыгрыванием официозу.

Отсюда и назревшая проблема «выхода из постмодерна», но это уже другая тема.

Об авторе: Александр Вадимович Рубцов – руководитель Центра исследования идеологических процессов Института философии РАН.

 «Независимая газета», Сценарии. 22.09.2015.

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: