Образование в древней Руси: информационная насыщенность письменных источников.

В категориях: Аналитика и комментарии,Социология, культурология, история

АНДРЕЕВ Андрей Леонидович — доктор философских наук, профессор, главный научный сотрудник ИС РАН.

Когда мы обращаемся к генезису образовательных практик в русской культурной традиции, то оказываемся в весьма специфической, очень непростой для исследователя ситуации почти полного молчания источников. С полной определённостью мы знаем немногое. В житиях русских святых, в том числе Феодосия Печерского, Авраамия Смоленского, Кирилла Туровского, Леонтия Ростовского, Сергия Радонежского, Евфросиньи Полоцкой, Евфросиньи и Евфимия Суздальских, Александра Свирского и многих других, отмечается, что по достижении определённого возраста родители отдавали их для обучения грамоте и «на учение божественных книг», а в летописях и других источниках, в которых говорится о правивших на Руси князьях, многие из них характеризуются как люди начитанные и просвещённые. Так, например, из «Жития» преп. Евфросинии Суздальской можно узнать, что её обучением в детстве занимался сам отец — князь Михаил Черниговский, а позже — его ближний боярин Фёдор. Известно также, что она была сведуща в античной литературе. Но это единичное упоминание, каких, вообще говоря, во всём корпусе дошедших до нас литературных источников наберётся очень немного. Да и случай, о котором мы сейчас говорим, явно эксклюзивный. О том же, как была организована учебная деятельность в целом, была ли она относительно единообразной или сильно варьировалась, мы положительных сведений практически не имеем.

Конечно, исследователь, изучающий развитие образования в Западной и Центральной Европе, также может с полным основанием жаловаться на ограниченность и неопределённость доступных ему сведений, в особенности — относящихся к раннему средневековью. И тем не менее он находится в несравненно более выгодном положении, чем его коллега, посвятивший себя русской истории. С конца XIII в. источники, характеризующие состояние образования на Западе, вообще становятся весьма обильными, и из них можно почерпнуть множество конкретных деталей, начиная с многочисленных подробно описанных эпизодов повседневного быта школяров и школьных корпораций, их далеко не простых взаимоотношений с церковью, горожанами, королевской властью, сеньорами и кончая именами отдельных, причём далеко не только самых знаменитых, учителей, преподававших в различных городах Италии, Англии или Франции. До нас дошли документы, касающиеся их имущественного положения, контракты, которые они заключали с городскими властями и родителями учащихся, сведения об их происхождении, социальном статусе их невест и даже — в отдельных случаях — о размерах выделенного этим последним приданого. Уже применительно к XIV, а в ещё большей степени к XV–XVI вв. имеются и данные статистического характера, которые позволяют судить о разветвлённости школьных сетей и характере распределения учащихся по школам разного типа, а также о том, какая доля детей соответствующего возраста вообще обучалась в школе.

Разительный контраст в информационной насыщенности нарративных источников в своё время немало способствовал формированию философско-исторических схем, основанных на противопоставлении «просвещённого Запада» и укоренившегося в России «восточного варварства». Наиболее радикальным выводом из этих схем было представление о Руси — России как стране сплошного невежества. Именно так, к примеру, изображает её Г. Шпет, определивший весь допетровский период истории выразительным термином «невегласие». Даже элементарная грамотность, полагал он, не выходила здесь за пределы церкви, двора и государственных канцелярий [см.: 7, с. 20]. Характерно, однако, что для доказательства столь решительного утверждения его автор не приводит никаких особых доводов. Похоже, что убедительность данного тезиса в его глазах опирается в конечном счёте лишь на имплицитно принимаемое убеждение, что… на Руси просто не могло быть иначе. Разумеется, формулировки могут быть (и бывали) более осторожными — как, например, у П. Н. Милюкова и некоторых других исследователей. Однако при сохранении тех же методологических установок различия могут проявляться лишь в деталях, но не в понимании вопроса по существу.

Если вплоть до Петра Великого Русь находилась в состоянии «невегласия», то, разумеется, никаких предпосылок перехода к обществу современного типа она самостоятельно создать не могла, и единственным фактором модернизации (разумеется, «догоняющей») была пресловутая петровская дубинка.

Однако, так ли это на самом деле? Здесь важно иметь в виду, что скудность или изобилие имеющихся в нашем распоряжении документальных источников не следует принимать за бедность или богатство самой действительности. Бурные перипетии отечественной истории отнюдь не способствовали сохранности архивов: практически все крупные города и прежде всего великокняжеские и княжеские столицы намного чаще, чем главные города Европы, подвергались осадам и разорениям, в ходе которых они едва ли не всякий раз практически полностью уничтожались пожарами. К счастью, в нашем случае дефицит прямых указаний нарративного (письменного) характера можно отчасти компенсировать, если опереться на весь комплекс доступных нам социальных фактов, взятых, однако, не изолированно, а в виде цепочек причинно-следственных взаимодействий. Если состояние объекта исследования недостаточно проясняется из имеющихся прямых его описаний, то можно использовать иной метод — попытаться определить его функциональные свойства, опираясь на изучение тех «следов», которые оно оставило в социуме. Мы полагаем, что такой подход имеет всеобщее значение для решения целого класса исследовательских задач, предполагающих реконструкцию и осмысление тех или иных социально-исторических явлений в случае существенной неполноты их описания. А именно к таким явлениям, как мы уже видели, и принадлежит русское образование — по крайней мере вплоть до первых Романовых.

Например, в качестве одного из таких «следов» надо рассматривать найденную в 2000 г. в ходе археологических раскопок в Новгороде самую древнюю из известных на сегодня науке славянских книг — так называемую Новгородскую псалтырь, которую на основании результатов радиоуглеродного анализа и стратиграфических данных относят к самому концу Х в. или первому десятилетию XI в. Обращает на себя внимание то, что текст этого важнейшего культурного памятника написан уверенным, хорошо выработанным почерком; особенности же орфографии указывают на то, что неизвестный нам писец был не прибывшим на только ещё недавно принявшую христианство Русь миссионером (например, болгарином или сербом), а именно русским. Таким образом, уже через 10–20 лет после принятия христианства мы находим на Руси человека, хорошо владеющего навыками книжного письма, что, несомненно, требовало достаточно длительного и серьёзного по тем временам обучения. О том, как проходило это обучение, мы не знаем. Но принципиально важно уже то, что мы можем судить о нём по его результатам. «Можно представить себе даже, — пишут в этой связи открыватели и исследователи Новгородской псалтыри А. А. Зализняк и В. Л. Янин, — что он был из тех детей, которых сразу после крещения Руси отдали в книжное учение… Поразительно, как быстро из этого первого поколения грамотных русских людей смог выйти столь опытный книжный мастер» [см.: 8, с. 206]. Надо полагать, именно из людей этой формации выдвинулся тот круг просветителей, на который опирался Ярослав Мудрый в своих начинаниях по развитию переводческой деятельности и созданию крупной по тому времени библиотеки рукописных книг.

Наличие обширной бытовой переписки на бересте, равно как и многочисленные находки особых инструментов для письма по воску — стилосов (только в Новгороде их обнаружено около 250), свидетельствуют о том, что грамотность уже в XII–XIII вв. была если не массовым, то во всяком случае обычным, широко распространённым явлением. Причём умение читать и писать — о более высоких уровнях образованности мы сейчас не говорим — не была ни привилегией знати, ни исключительным достоянием духовенства. Отметим также, что грамотными бывали не только мужчины, но и женщины. Об этом свидетельствуют как некоторые граффити на стенах отведённой для женщин части киевского собора св. Софии, так и надписи на специфически женских предметах тогдашнего обихода — шлиферных пряслицах (в большинстве своём они относятся к XI–XII вв.) [см.: 9, с. 52]. Известно, что дочь Ярослава Мудрого Анна, ставшая в 1051 г. женой французского короля Генриха I, собственноручно подписала множество документов. Эти уверенные подписи, рядом с крестиками неграмотных французских сановников, наглядно демонстрируют нам разницу в образованности между интенсивно развивающейся страной византийского культурного круга и варварской Францией [см.: 10, с. 47]. Через два столетия не менее заметной фигурой стала дочь князя Ростислава Михайловича Галицкого Конгута (Кунигунда), выданная замуж за чешского короля Пржемысла II и вошедшая в историю как первая значительная чешская поэтесса (и в 1278–1285 гг. — правительница королевства при малолетнем сыне).

Россия реформирующаяся. Вып.13: Ежегодник / Отв. ред. М. К. Горшков. — Москва: Новый хронограф, 2015. —464 c.

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: