Вековая мечта Китая о копировании Запада, но оказалось, учителя любят насиловать своих учеников!

В категориях: Аналитика и комментарии,Политика, экономика, технология

китай1

Чжао Тинян, Академия общественных наук КНР, Пекин, Китай.

Как утверждалось выше, «китайская мечта», рассматриваемая как возрождение страны путем вестернизации с «китайской спецификой», сохраняет свою значимость. Это история о конфликте между рациональным рассмотрением того, как спасти Китай, и духовной озабоченностью о том, как отстоять национальную идентичность. Для того, чтобы сохранить себя в качестве «самой приспосабливающейся» нации страна вынуждены была решить экзистенциального уровня проблему: как в условиях модернизации сохранить лучшие черты своей культуры, которые обнаружили эластичность на протяжении последних тысячелетий. Исторический обзор может подтвердить наше понимание проблематичности модернизации с китайскими чертами.

Первой попыткой модернизации Китая было «движение за вестернизацию» в промышленности (1861–1895), инициированное рядом имперских министров. Они формировали группу, которая осознавала жестокую правду, вынесенную из шокирующих уроков, которые были получены в ходе противостояния с западными державами начиная с 1840 года, – национальная слабость в военной и экономической областях никогда не позволит занять сильные позиции в международной конкуренции. Тем не менее сторонники преобразований старались защитить национальную культуру от модернизации решением, которое было названо «китайские ценности и западные средства» (zhongti xiyong) – влиятельная стратегия, которую большая часть интеллектуальной элиты молчаливо восприняло в качестве оправданного выбора с учетом вызова западных стран.

Постановка в центр этой концепции китайских ценностей объяснялась не только их эмоциональным восприятием, но также верой в потенциальное совершенствование общества путем акцентирования внимания на мире, семье и гармонии. Модель «китайские ценности и западные средства» предполагала возрождение конфуцианства так же, как и других традиций, в предстоящие двести лет, в течение которых Китай должен был снова подняться, чтобы стать великой державой.

Вскоре, после катастрофического поражения Китая в войне против Японии в 1894 году, которое общественностью воспринималось как результат недостаточности индустриальной вестернизации, некоторые радикальные реформаторы (в том числе такие известные ученые, как Кан Ювэй и Лян Цичао) предложили дальнейшую и углубленную вестернизацию, предполагающую проведение и соответствующих политических реформ. Эта стратегия должна была переформатировать страну в конституционное национальное государство – подобная трансформация рассматривалась как благоприятное условие для будущих успехов нового Китая.

Реформаторы утверждали, что успешные преобразования должны включать         «систематические изменения» (bianfa) в политике, образовании и ценностях в дополнение к изменениям в промышленности. Их осуществление означало бы «полное изменение» (quanbian) во всем, а не некоторые изменения в одном [Lian 2000; Kang 1981]. В этой связи Лян Цичао мечтал о «молодом нации, появившейся в результате реформ. Этот подход получил отражение в лозунге «реформы под именем возрождения» (tuogu gaizhi), который отражал концепцию «новое под маркой старого» – полезный аргумент, чтобы уменьшить консервативное сопротивление радикальным преобразованиям. Он также ориентировал на то, чтобы развивать новые идеи из старых путем их переосмысления, делающего их частично похожими на оригинал, а частично нет. Реформаторы утверждали, что наиболее необходимые западные ценности и институты, такие, как верховенство закона, равенство и демократия, практически то же самое, что и их китайские прототипы более раннего периода.

Волшебная формула «нового под маркой старого» на деле – продуктивный путь переписывания истории, часто критикуемый за неправильную интерпретацию, но, который также креативно устанавливает жизненные связи между прошлым и будущим. И в некоторой степени выдуманные истории позволяют реанимировать забытые идеалы, так же, как новый опыт стимулирует эволюцию старых практик. В этом китайском понимании традиции история – всегда живая и действующая в настоящее время, а не память и знание прошлого. Китайские интеллектуалы могли эффективно пользоваться преимуществом живой и активной традиции, в ответ на все перемены в прошлом и в настоящем. Они обрамляли преобразования утвердившимися культурными посылами и обычаями для того, чтобы передать китайские особенности даже тогда, когда страна во многих областях подвергалась вестернизации.

Тем не менее необходимо осторожно использовать этот метод реинтерпретации традиции, так как он может быть неверно или умышленно неправильно применен для преувеличения ее роли. Например, недавно придуманная история о конфуцианском конституционализме, никогда не существовавшем, – не является конструкцией, ни правдой, ни логически совместимой с конфуцианскими ценностями. Конфуцианство может быть креативно интерпретировано и развито без подмены его подозрительно податливыми подделками.

В 1911 г. группа националистов, руководимая Сунь Ятсеном, учредила первую китайскую республику, пытаясь внедрить современную систему с некоторыми национальными чертами, которая теоретически должна быть лучше, чем оригинальная западная модель. Она представляла собой новую конституционную организацию в терминах разделения «пяти властей», включавших китайскую традиционную власть экзаменов и инспекций в дополнение к трем западным ветвям власти. Сунь Ятсен был горд за свою «личную инновацию» «улучшенной   конституционной системы», основанной на комбинации наиболее перспективных институциональных начал политических культур Запада и Китая [Sun 2007]. Тем не менее его «китайская мечта» работала не так хорошо, как он задумывал. По-видимому, как из-за условий, которые не соответствовали планировавшимся, так и вследствие неудачи в решении насущных социальных и политических проблем и уменьшении масштабов народной нищеты и смятения.

После многих лет страданий, поражений и опасных мечтаний запутанное и разочарованное молодое поколение вопрошало, в чем конкретно состоит формула, которая может спасти страну. С радикальной саморефлексии и самокритики «движение 4 мая» и «движение за новую культуру» в 1920-х годах начали широкую борьбу против всех считавшихся устаревшими традиций. Фокус этой битвы был направлен против конфуцианства, которое тогда воспринималось как отсталая или консервативная культура, стоящая на пути современной науки и демократии. Подобная борьба указывала на желание средствами модернизации быть полностью переформатированными в «духовной» и «материальной» сферах.

Лу Синь, прославленный писатель и наиболее влиятельная фигура в «движении за новую культуру», отговаривал молодежь от чтения китайских книг, характеризуя их поклонников как «оптимистичных зомби» [Lu 1997: 285]. Из его уст такая критика звучала парадоксально, поскольку в китайской истории и литературе Лу Синь сам являлся выдающимся деятелем.

Мао Цзэдун сделал наиболее интересный вывод из ситуации в Китае: с 1840 г. принято было считать, что единственным путем спасения Китая является его реформирование, а единственным путем реформ представляется копирование Запада. «Но западное империалистическое продолжающееся вторжение разрушает китайскую нежную мечту о копировании Запада. Весьма странно, что учителя любят насиловать своих учеников! Китайцы следуют за лидирующим Западом на протяжении длительного времени, но ничто не помогло Китаю осуществить его хорошую мечту. Так много усилий, включая революцию 1911 года, завершились неудачей. Наша страна была критически ослаблена, настолько, что большинство людей не имело средств к существованию. Сомнения охватили и подавили [людей]». Наконец успех революции в России позволил «китайцам узнать марксизм-ленинизм – универсально применимую правду» [Mao 1996: 342].

Марксизм и его идеалы были восприняты коммунистами в качестве «китайской мечты», что предотвратило страну от превращения в несостоявшееся государство. В то же время западная мечта о модернизации мира путем натравливания коммунизма на соревнование с либеральным капитализмом скорее была стремлением к поощрению китайских национальных особенностей. Коммунизм сокрушил и изгнал западных соперников из Китая, однако была девальвирована и китайская культура. Это парадокс мечты о модернизации: спасение страны требовало эрозии или предательства национальной специфики.

Этот абсурдный парадокс можно в какой-то мере объяснить – существование Китая значит больше, чем его идентичность. Другими словами, «быть» – более важно, чем как это выглядит со стороны. В этой связи использование представившегося шанса обосновано. Острая необходимость выживания нации (baozhong), должна быть реализована раньше, чем появится китайская культурная идентичность (baojiao).

Новый Китай Мао был действительно более вестернизированным, чем когда-либо, и мы должны помнить, что марксизм и коммунизм на самом деле западные изобретения. Вестернизация была осуществлена не только в политической системе, промышленности, науке и технологии, но и в философии и ценностях также, как и в искусстве и литературе. Например, западная классическая музыка, балет и современные романы стали ставиться выше, чем китайская «народная культура». Китайская культура была сохранена в качестве традиции прошлого – в тех случаях, когда это было востребовано. Этот подход стал явным отголоском «движения за новую культуру» начала 1900-х годов.

Коммунистическая партия Китая (КПК) пыталась избежать дилеммы вестернизации–девальвации Китая, выдвигая контрстратегию – девестернизацию марксизма, принимая при этом его как «научную» правду – нечто, что рассматривается как «универсальное и объективное», как наука о естественных законах. Националистическая озабоченность «китайскостью» была снижена путем интернационализации марксизма, однако беспокойство так никогда окончательно не исчезло. В конце 1980-х годов Ли Цзэхоу, известный китайский философ,          обобщил ситуацию с марксизмом в Китае в формулу «западная доктрина с китайским применением» (xiti zhongyong). Тем не менее КПК не проявила никакого интереса к его концепции, которая демонстрировала восточное лицо марксизма. Китайское представление марксизма как объективной правды, которое затушевывает его западные черты, ставит его выше любой культуры.

Мао был маоистом больше, чем марксистом, сложным и радикальным мыслителем, ослепленным прогрессом и идеей революции. Учитывая его необычные знания и понимание истории и мира, он все же не был удовлетворен ни «китайской мечтой» в традиционной версии западного модерна, ни «китайской мечтой» в конфуцианской интерпретации, которые не были совсем новыми обществами, по крайней мере, не такими новыми, за которые он боролся. Мао стремился создать общество, которого еще никогда не существовало. Он хотел «самое новое и прекрасное» общество, «страны без нищеты и недостатков». Его мечта была радикальной утопией с недостижимыми требованиями к людям стать неэгоистичными, «очищенными от низких качеств», где каждый предан «служению народу» (его наиболее известный лозунг) с искренней радостью в их душах.

В целях создания лучших условий для его в каком-то смысле постмодернистской утопии Мао создал идеального человека, с радостью помогающего любому, кому это нужно, прообразом которому послужил солдат Лэй Фэн. Если бы этот идеал был реализован, то социалистическая «видимая рука» служения народу работала бы лучше, чем капиталистическая «невидимая рука» получения прибыли из всего, что можно. Мао стремился к утопии всеобщего равенства, но он проигнорировал первостепенную проблему, требующую безотлагательного внимания, – тот факт, что Китай находился в нищете и люди страдали от недостатка, который нельзя было преодолеть путем простого стремления к морали и духовности. Правда заключается в том, что никакой дух не может спасти голодное тело. Напротив, крайняя нищета может разрушить мораль и дух.

После десяти лет9 невзгод, (речь идет о десяти годах «культурной революции» – прим. переводчика.) невыносимой нищеты и постоянной нехватки ресурсов, страна опять нуждалась в спасении. Дэн Сяопин – сохранил Китай, проведя реалистичные экономические реформы и воспользовавшись преимуществами глобального рынка. Его лозунг «развитие – самая сильная правда» говорит о понимании им реальности и прагматичности цели, но он был реалистом, а не просто прагматиком. Преемник Дэна Цзян Цзэминь осуществил быструю модернизацию вооруженных сил. Они оба внесли большой вклад в воплощение мечты о модернизации. Тем не менее это было беспокойное стремление к скорому выходу из кошмара нищеты и отсутствия безопасности, и оно все ещё было далеко от триумфальной мечты об утопии.

Сегодня тридцать лет успешной модернизации в Китае привели к более уверенным заявлениям о «китайской мечте» Си Цзиньпина, нынешнего Председателя Китая, формулируемых в терминах национального возрождения. В то же время вопросов по-прежнему остается много. Что предлагается нового? Будет ли это мечта о продолжении модернизации или о новой и отличной от прежней миссии?

Концепция возрождения Китая не определена однозначно, открыта для гибких толкований, в ней предварительно заявлено о выполнении «главных социалистических ценностей», вобравших в себя почти все современные общечеловеческие устремления, включая процветание, демократию, гармонию, свободу, равенство, справедливость, верховенство закона, доверие, преданность, патриотизм, братство. Список слишком длинен, чтобы обрести единый определенный смысл. Единственным его посланием остается любовь к современности.

Вместе с тем некоторые свидетельства подтверждают, что обозначенная концепция предполагает фактически новую попытку установить правила игры для взаимовыгодного сотрудничества народов. Она проявляется в инициативе трансграничного сотрудничества «одного пояса и одного пути», основанного на концепции Шелкового пути и Азиатского банка инфраструктурных инвестиций, которые рассматриваются как более равноправные и перспективные формы сотрудничества стран. Эти проекты, которых, возможно, будет больше, представляют собой усилия по приданию экономической и политической важности Евразии вместо центральности Атлантики.

Обозревая все успешные и неосуществленные мечты векового периода, мы можем видеть некоторые пересекающиеся устремления: (1) модернизация Китая и копирование успешного и современного Запада; (2) вера в концепцию прогресса; и (3) «китайские особенности» модернизации. Главным пунктом «китайской мечты» представляется восприятие западных достижений путем «смешения и подбора» капитализма и социализма, свободного рынка и правительственного регулирования, торгового доминирования и идеологической ориентации, и осуществление ревизионистской модернизации с китайскими чертами. Вплоть до сегодняшнего дня все современные версии «китайской мечты» были сконцентрированы на модернизации на национальной основе.

Исторический обзор позволяет поставить вопросы к теоретическому анализу: Почему копирование успешно работает? Что такое «китайский путь»? Наконец, станет ли он политической инновацией для мира?

Чжао Тинян,

«Mеждународные процессы.», Том 13. Номер 2 (41). Апрель-июнь / 2015.

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: