Встречи со Христом: письма паломника с праздника Суккот.

В категориях: Бог творения, творчества и красоты,Интересное рядом,Личность, обращенная к Богу

суккот

Александр Нежный, православный писатель, журналист.

Праздник Суккот продолжается восемь дней и имеет двоякий смысл. С одной стороны, это праздник жатвы, с другой — духовно-исторической — напоминание о сорокалетних скитаниях израильтян по пустыни, когда они жили в шалашах-кущах, на иврите — сукках. Следуя предписанию Библии (Лев 23:42-43), в дни праздника жители городов и поселков Израиля каждый год строят возле домов легкие шалаши-кущи, сквозь крыши которых (традиционно — из пальмовых ветвей) просвечивает небо. К таким крышам можно отнестись, как к археологической подробности; но, взглянув чуть глубже, можно увидеть выраженный в них символ. «Суккот, — пишет израильский публицист Дмитрий Радышевский, — напоминание нациям: ничто не постоянно, никакое государство, армия, экономика не являются защитой, гарантией, основой и богатством ни для человека, ни для народа. Все это — временная хлипкая крыша, пальмовые листья, которые сегодня есть, а завтра сгорят в печи. Единственной защитой, богатством, гарантией вечного счастья является Небо».

На праздник Суккот (или Кущей) 25 вот уже двадцать с лишним лет в Иерусалим собираются христиане со всего мира — поклониться Святой Земле, протянуть братскую руку народу Израиля и благословить его именем Господа нашего Иисуса Христа.

Всегда это были сплошь протестанты, которые давным-давно приняли в сердце библейские обетования и пророчества о значении Израиля в судьбах человечества. Теперь прибавились к ним паломники из России 26, числом, если память не изменяет, двадцать четыре души: православные священники и, как аз, миряне, пятидесятники, один славный человек, почитающий Бога вне всяких конфессий и потому шутливо именующий себя «экуменическим эвенком», и, как я тебе уже докладывал, римо-католик, единственный, я полагаю, на все шесть тысяч братьев-христиан, собравшихся в жаркий октябрьский полдень на зеленых лужайках парка Сакер. И на том, однако, спасибо Святому Престолу. И общее наказание наше, Валентин Михайлович (паломник - церковный староста из бывших советских начальников), с явным неодобрением посматривающий вокруг и вскрикивающий, будто от укола, когда к нему с улыбкой приближалась какая-нибудь дородная, в ярких одеждах, дщерь черного континента с белым тюрбаном на голове.

А вокруг — Боже мой, что творилось вокруг! Жаль, что тебя не было рядом. Киношник, режиссер, ты пришел бы в неописуемый восторг от пронзительно-синего безоблачного неба со стрекочущими в нем вертолетами охраны, сонма народа, представлявшего, по-моему, едва ли не весь земной шар в пестром разнообразии его одеяний, наций и рас, от разноязыкого говора на лужайках парка, говора, в котором вдруг раскатывалось всем понятное и для всех радостное: «Шолом!». Неподалеку, на сцене, кружились в чардаше венгры, и под их огненную музыку ноги сами собой принимались выделывать какие-то замысловатые коленца. Била в барабаны и выплясывала Африка; распевала псалмы Азия; шла, размахивая флажками, Южная Америка; и даже хладнокровные скандинавы и выдержанные англосаксы — и те превращались в радостных детей на празднике у Христа и Его Отца.

По теплому ветру развевались и хлопали флаги. Видел я флаг Великобритании с двумя красно-белыми крестами на синем поле, Швеции — с желтым крестом на синем; Гвинеи — с тремя поперечными красно-желто-зелеными полосами; Филиппин — сине-красно-белый с желтым солнышком и тремя желтыми звездочками; Гондураса — с белой полосой в середине и двумя синими внизу и вверху; Сингапура с пятью белыми звездочками возле белого полумесяца; Малайзии с синим квадратом в левом углу, где солнце встречается с полумесяцем; Кении — черно-красно-зеленый с белыми разделительными полосами, а посередине — нечто вроде красного жука с черными подпалинами по бокам. …«Просите мира Иерусалиму: да благоденствуют любящие тебя! Да будет мир в стенах твоих, благоденствие — в чертогах твоих! Ради братьев моих и ближних моих говорю я: мир тебе! Ради дома Господа, Бога нашего, желаю блага тебе» (Пс 122:6-9).

И наш российский триколор трепетал у меня в руках, а к нему со всех сторон бежали парни и девушки в зеленой, защитного цвета форме — солдаты израильской армии, поставленные вместе с полицией блюсти порядок и беречь нас от террористов. «Из России?!» — спрашивали они и, заслышав в ответ русскую речь, наперебой говорили: «А я из Южно-Сахалинска… Я из Риги… Из Омска… Хабаровска… Уфы… Мурманска… Житомира… Семипалатинска…». Вся география бывшего Союза вдруг предстала на зеленой лужайке парка Сакер, в Иерусалиме. Сознавая, что здесь, в Израиле, по крайней мере, в израильской армии им несравненно лучше, чем было бы в армии российской, зачастую до смерти мордующей явившихся к ней по призыву наших детей, я и любил этих славных ребят, и желал им удачи на земле Сиона, и в то же время не мог избавиться от щемящего чувства жалости к моему Отечеству, обедневшему на десятки светлых голов и храбрых сердец. (Это, надо полагать, боролись в моей душе христианский сионист и сторонник культурной и прочей самостоятельности евреев в странах их рассеяния).

Лига наций тем временем выстраивалась в колонну и начинала марш по улицам Иерусалима — до стен Старого Города.

Ты знаешь, какое отвращение испытываю я с незапамятных пор ко всякого рода шествиям и демонстрациям. Одно из несомненных достижений советской власти — покоящийся во мне полузадушенный гражданин, который теперь лишь в крайних случаях находит в себе силы встать в сплоченные общим чувством ряды соотечественников. Последний раз я был с моим народом в августе 91-го — и то не на улице, а в самом Белом Доме, на три дня и три ночи превратившись в этакого Пимена с диктофоном в руке и с недобрым предчувствием, что ничего хорошего из этого все равно не получится. Увы, мой друг: я крепил оборону Белого Дома (мне даже выдали противогаз), ты в жертвенной готовности вышел на Дворцовую площадь — все для того, чтобы наша с тобой Россия из страны медных пятаков превратилась в страну зеленого бабла с портретами чужих нам президентов.

Правду сказать, я и на затею иерусалимского марша глядел поначалу с холодным прищуром. Что он в силах изменить, этот марш? Но клянусь тебе, друг милый, я сам себя не узнавал на лужайках парка Сакер! Откуда у меня, человека, как ты знаешь, далеко не всегда расположенного к веселью, вдруг появилась эта беспричинная улыбка? Отчего с этой улыбкой я отвечал седовласому джентльмену в шортах, похлопавшему меня по плечу и возгласившему: «Шолом!», вторым из двух известных мне еврейских слов: «Лехаим!»? Отчего мне бесконечно милы стали все эти подчас весьма великовозрастные дети разных народов? Колонна тронулась. Мы двинулись вслед за большой, человек, наверное, в сто, двухцветной — красные майки, белые брюки — группой из Сингапура; позади нас шли венгры, и какой-то необъятной толщины паломник из Будапешта нес в руках плакат со словами: «Мы любим Израиль». Я поглядел на этого толстяка, которому тяжко, наверное, было под горячим небом Израиля; на очаровательную гражданку Сингапура в белой панаме; на посланца Малайзии, нацелившего все свои цифровые камеры на наших священников в черных подрясниках с наперсными крестами, ослепительно пылающими в лучах высокого солнца, — и понял, наконец, природу моей радости.

Если всякая демонстрация в большей или меньшей степени основана на насилии над личностью, то наше шествие было делом исключительно сердечным, искренним и совершенно добровольным. Никто не принуждал ни одного из шести тысяч шагающих сейчас по Иерусалиму христиан подчас из ужасного далека отправляться в Израиль. Никто не вкладывал в их уста молитву за народ, наследующий обетования, о мире под его пальмами, о благоденствии в его домах, об уврачевании нанесенных ему ран. Никто не призывал их нести в дар Сиону свое верное братство, свою духовную поддержку, свою христианскую любовь. И как пасхальный крестный ход собирает под иконы и хоругви людей, объединенных верой в воскресение Сына Человеческого, так и наше шествие собрало под свои знамена тысячи паломников, ветвей, явившихся за тридевять земель поклониться святому корню — избранному Богом народу.

А улицы! Кто бы мог подумать, что христианское шествие в Иерусалиме, будто магнитом, притянет к себе столько народа? Образ ли это будущего обращения и спасения всего Израиля? Рука ли, протянутая поверх религиозных барьеров? Или знак признательности за бесценное чувство человеческой солидарности? На вдумчивый взгляд тут всего было понемногу, и ортодоксальный юноша-иудей, вскоре после нашего отъезда плюнувший в панагию — образ Богоматери — на груди армянского епископа, плюнул прямо в лицо своего народа. Ибо нас, христиан, поистине встречали, как дорогих гостей. И на иврите, и на английском неслось с обеих сторон «Добро пожаловать!», а когда жители Иерусалима завидели флаг России, то уже на чистейшем русском раздалось отовсюду: «Здравствуйте!». Для израильтян, покинувших Россию, это была как бы встреча со старым Отечеством — и нельзя сказать, что в ней напрочь отсутствовала ностальгия. А тут еще по правой стороне потянулись трибуны, где рядом с советским зеком, а теперь министром правительства Израиля Натаном Щаранским, сидели старики в форме офицеров Советской Армии с боевыми наградами на груди. Слезы навернулись у меня на глазах. Воевать за советскую Родину, пережить гнусную пору почти откровенного государственного антисемитизма, с мучениями добиваться права на выезд, отрясать со своих ног прах России, укореняться на каменистой земле праотцев — можно представить, какого лиха довелось им хлебнуть. И чем я мог показать им, что понимаю, сопереживаю, и за все мое великое Отечество ощущаю себя виноватым? Только поклоном — их жизни, их сединам, их боевым орденам.

Ах, милый, ты ведь знаешь, что радость зачастую идет рука об руку с каким-то саднящим чувством неблагополучия мира. Отсюда и слезы у меня на глазах, и комок в горле, растаявший лишь вблизи стен Старого Города… Еще со вчерашнего дня пеклo в душе — от музея Яд-Вашем, Музея Катастрофы, пережитой еврейским народом, где среди залов с фотографиями и документами-свидетельствами есть зал, своей символикой вызывающий величайшее сердечное потрясение. Он темен, как суровая зимняя ночь, темен в невидимом куполе, темен в едва угадывающихся стенах. Лишь звезды горят повсюду, множество звезд, полтора миллиона звезд — по числу погибших в Катастрофе еврейских детей… И пока, держась за поручень, мы медленно шли во мраке, в зале звучали их имена — задушенных газом, расстрелянных, повешенных, умерших от мук голода…

Не буду тебе описывать устройство этого зала, систему зеркал, дающих полтора миллиона отражений от всего лишь шести горящих свечей… Не этим заняты мои мысли. Я думал, что в высших нравственных целях было бы полезно приводить сюда антисемитов нашего с тобой любезного Отечества — особенно тех, кто считает Катастрофу либо безмерным преувеличением, либо даже расчетливым еврейским мифом. Пусть видят звездочки на темном небе и знают, что это души замученных еврейских детей; пусть слышат имена их, некогда принадлежавшие живым, а теперь вместе с ними ушедшие в вечность; пусть идут Аллей Праведников, где каждое из восемнадцати тысяч деревьев посажено в память человека, спасшего от виселицы, пули или смертельного газа хотя бы одного еврея; и пусть бродят «Долиной уничтоженных общин», этим страшным каменным лесом, где на каждой глыбе выбито название города, в котором во Вторую мировую истребляли детей Авраама, Исаака и Иакова. «О печные трубы /Над жилищами смерти, хитроумно изобретенные! / Когда тело Израиля шло дымом / Сквозь воздух, / Вместо трубочиста звезда приняла его / И почернела» 27. Но есть среди них люди с неистлевшей еще совестью и не до конца поврежденным разумом! Я верю, что они вышли бы отсюда исцеленными 28.

Все это я писал тебе на пути к Фавору, горе преображения Господа. Покойно и удобно было ехать в прохладе автобуса среди пылающего зноем дня, то склоняясь над тетрадкой, то взглядывая в окно на гряды зелено-желто-серых холмов Галилеи и выискивая среди них одиноко стоящую гору с круглой вершиной и почти под одинаковым углом спускающимися от нее склонами и, отыскав, глубоко вздохнуть: «Фавор…». Но, знаешь, в какую-то минуту мне вдруг стало не по себе. Паломничество, подумал я, показывает истинную ревность паломника, если оно вынуждает его преодолевать трудности и терпеть лишения…

Сноски:

26  Всяческое содействие оказал паломникам из России Благотворительный фонд Михаила Черного.

27  Нелли Закс. «Звездное затмение». М.1993 г., стр. 11.

28  В этом музее скорби и трагических вопросов папа Иоанн-Павел II сказал: «Человек мог так презирать другого человека потому, что к этому моменту он уже презирал Бога».

Александр Нежный,

На будущий год в Иерусалиме.

«Континент» 2005, №125.

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: