Рождение общеевропейского пространства – с крестом и мечом против нашествий.

В категориях: Аналитика и комментарии,Социология, культурология, история

европа

Д. Я. Травин.

Пытаясь дать «бытовой» ответ на вопрос о причинах модернизации, многие исследователи склоняются к одной из двух крайностей. Они либо вообще игнорируют данную проблему, считая ее слишком сложной и выходящей за пределы конкретных исторических, экономических или социологических исследований, либо обнаруживают какую-то одну причину, объясняющую все сразу и позволяющую обходиться вообще без «конкретики».

Можно составить, наверное, длинный список кандидатов на право быть этой самой «одной причиной». Например, в прошлом весьма популярным объяснением успехов экономического развития того или иного региона была ссылка на его высокую обеспеченность ресурсами. Сегодня некоторые аналитики метнулись в иную крайность, стремясь с помощью выражения «ресурсное проклятие» объяснить неудачи определенных стран в процессе модернизации.

А вот другой пример. При анализе данного вопроса многими исследователями традиционно было принято подчеркивать значение перехода от феодализма к капитализму, поскольку этот переход сломал систему неэкономических ограничений и дал простор свободе конкуренции. Однако, столкнувшись с тем, что данное объяснение в общем-то ничего толком не объясняет (ведь вопрос о том, есть ли объективные причины возникновения капитализма, все равно остается), любители простых ответов предложили возвести на пьедестал феодализм как общество, где в отличие от восточных деспотий существует механизм отстаивания сословных свобод, а значит, и имманентный механизм развития.

Можно объяснять модернизацию существованием неких объективных законов развития (в прошлом это называлось божественным планом). Подобные концепции предполагают, что природе свойственен прогресс, прямолинейное движение от худшего к лучшему, а значит, любое общество обречено перейти от традиции к современности. Однако уже после лиссабонского землетрясения 1755 г. многие мыслители стали сомневаться в том, что все устроено к лучшему в этом лучшем из миров. А после Гулага и Освенцима такие сомнения стали доминировать и общество ударилось в иную крайность.

Проще всего стало объяснять модернизацию осуществлением успешных реформ. Но если задаться вопросом, почему в одних случаях они успешны, а в других нет, то возникает соблазн сказать, что дело не в отдельных реформах, а в становлении целой системы институтов, способствующих развитию. Одним обществам, мол, испокон веков присуща система защиты прав собственности, тогда как в других царит откровенный беспредел.

Тот, кто размышляет о причинах институциональных отличий, в свою очередь, предлагает некоторые объяснения. Когда-то давно можно было просто поделить народы на успешные и неуспешные, исторические и неисторические, талантливые и бесталанные. Сегодня такого рода объяснение в приличном обществе неприемлемо, поскольку вступает в противоречие с политкорректностью. Но всегда есть возможность сослаться на культуру. Культура одного народа способствует модернизации, тогда как культура другого, скажем, служит источником высокой духовности. И выходит, что нет народов талантливых и бесталанных. Просто у каждого имеется свое предназначение.

Оставим, впрочем, это перечисление «единственных причин». Нам представляется, что подобный подход сильно упрощает проблему поиска истоков модернизации. В своем движении к современности человечество прошло чрезвычайно сложный путь, на котором некий вызов, если воспользоваться терминологией выдающегося английского историка Арнольда Тойнби, рождал ответ, а тот, в свою очередь, представал новым вызовом. И некий качественный перелом, произошедший в тот или иной момент, становился не причиной модернизации, а причиной смены курса дальнейшего развития, которое вело к очередному перелому и к очередной смене курса.

Иными словами, методология исследования модернизации — это не кавалерийский наскок на проблемы ресурсной обеспеченности, институтов или культурного своеобразия определенных народов. Это медленное, постепенное продвижение от вызова к вызову через столетия едва заметных перемен. Оно напоминает движение поисковой группы по сложному подземному лабиринту, в котором требуется отыскать заблудившегося человека. Спасатели идут от развилки к развилке, прослеживая по некоторым едва заметным признакам путь этого бедолаги и оставляя в стороне те тоннели, в которые он не заглядывал.

Таким образом, для того чтобы понять, как начиналось у европейцев движение в направлении модернизации, нам следует уйти в довольно давние времена. В те времена, когда не существовало никаких условий для нормального экономического развития. Историческая наука называет столь давнюю эпоху Темными веками. Применительно к интересующему нас вопросу «тьма» выражалась в многочисленных набегах «варваров» на европейские земли, пытавшиеся худо-бедно перейти к мирной созидательной жизни.

Очагами такой созидательной жизни являлись города, сохранившиеся после гибели Западной Римской империи или понемногу возникавшие в местах интенсивной торговли. Однако набег кочевника абсолютно несовместим с развитием городской культуры, с формированием ремесла, с накоплением первоначального капитала и с торговлей, связывающей между собой отдельные центры цивилизации, окруженные густыми лесами, дикими землями и суровыми морями. Набег представляет собой явление более деструктивное, нежели «стандартная» межгосударственная война, характерная для Средних веков и Нового времени.

На протяжении нескольких веков Европа страдала от разрушительных набегов. Со временем кочевники оседали на захваченных землях, проникались идеями цивилизации, переходили к иному образу жизни, меняли седла на дворцы, а непрерывную скачку на прелести спокойного существования. Но тут их захлестывала очередная волна набегов, и все начиналось сначала.

Но все же, постепенно масштаб угрозы, нависавшей над европейскими землями в VIII-X столетиях, стал в XI-XII вв. несоизмеримо меньше. Результат не замедлил сказаться. Трудно, конечно, определять в наши дни, как конкретно развивалось хозяйство тысячу лет назад, однако по оценке крупнейшего французского медиевиста Жака Ле Гоффа между 950 и 1050 гг. на всем пространстве христианского мира произошло ускорение экономического роста [Ле Гофф (2007), с. 71]. Примерно такие же оценки в своих работах по экономической истории дают А. Мэддисон и Е. Гайдар.

Некоторые исследователи пытаются даже осуществить количественные измерения экономического развития. Их конкретные оценки сильно расходятся между собой, но в целом (а именно это для нас сейчас важно) они в основном отмечают наличие позитивных изменений в указанный период. Например, В. Мельянцев полагает, что с конца XI по конец XIII в. общая площадь обрабатываемых земель в Англии, Франции и Германии увеличилась примерно на 35-55%, а объем условно-чистой продукции сельского хозяйства в 1000-1300 гг. — на 180-260%. Относительно развития городской экономики Мельянцев приводит расчеты П. Бэррока, согласно которым промышленное производство возросло в XI-XIII столетиях не менее чем на 110-280% [Мельянцев (1996), с. 83-84].

Выводы о наступлении экономического перелома следуют и из анализа ситуации в отдельных регионах Европы. Например, известный бельгийский историк Анри Пиренн отмечал, что вследствие стечения ряда обстоятельств «с X по XI век завязались очень оживленные сношения между берегами Северного моря. Фламандские, валлонские, германские, фрисладские, англосаксонские купцы встречались в Брюгге [...] В течение второй половины XI века судоходство Фландрии сделало поразительные успехи».

К аналогичному выводу можно прийти и в отношении развития венецианского судоходства в средиземноморском бассейне. С 992 г. Венеция начинает вытеснять византийский флот в Адриатике. Чуть позже она устанавливает контроль над далматинским побережьем. А к концу XI столетия твердо закрепляется в Константинополе и начинает вести торговлю в целом ряде портов и населенных пунктов восточной империи [Бек (2002), с. 22-26].

Однако развитие выразилось не только в укреплении позиций крупнейших хозяйственных центров. В XII веке началась интенсивная урбанизация, которая столетием позже обернулась невероятно быстрым взлетом числа вновь основываемых городов. Согласно оценкам выдающегося французского историка Фернана Броделя, рассчитанная по данному показателю интенсивность урбанизации за период с 1250 по 1300 гг. была в Центральной Европе выше, чем в любой другой период истории вплоть до второй половины XX столетия [Бродель (1992), с. 89].

Скорее всего, важнейшей причиной ускорения экономического роста в Европе стало прекращение набегов и переход к относительно мирному развитию. Современные экономисты, по всей видимости, назвали бы этот рост восстановительным. Европа стала залечивать нанесенные ей раны. Зажили спокойной жизнью уцелевшие после набегов города, сформировались многочисленные ремесла, начали строиться соборы и монастыри. На безопасных территориях, которых становилось все больше и больше, стали возникать новые хозяйственные центры, а купцы получили возможность, не подвергаясь нападениям грабителей, доставлять товары из одних регионов в другие.

В определенном смысле можно сказать, что продолжительные набеги IX-X столетий способствовали будущему развитию европейских городов [Кардини (1987), с. 316]. Дабы спастись от разорения, горожане в трудные времена стали сооружать серьезные укрепления вокруг своих поселений. А когда города оказались окружены крепостными стенами и укрылись в тени мощных зубчатых башен, под их защиту из окружающей местности стали стекаться люди. «Сельские помещики при приближении опасности всегда спешили в город, — отмечал российский исследователь А.К. Дживелегов. — А так как опасность была хроническая, то помещики стали заводить себе в городе дома, а нередко и совсем переносили туда свою резиденцию. Таков источник разнородности социального состава в итальянских и южно-французских городах, в которых знать рано сделалась существенным элементом городского населения».

Богатые люди строили дома в городах, заказывали себе для них предметы роскоши, постоянно предъявляли спрос на продукты питания. Растущее потребление товаров способствовало развитию ремесла и торговли, требовало увеличения числа работников. В итоге прирастали и размеры трудового населения. Бюргерская цивилизация набирала силы. Именно на этой базе — прекращение набегов, восстановление порядка, развитие городов — происходили в дальнейшем взаимосвязанные хозяйственные, политические и военные изменения, обеспечившие Европе стабильный экономический рост.

У истоков модернизации: Россия на европейском фоне / Дмитрий   Травин: — СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге,   2010. — 48с.: М-19/10; Центр исследований модернизации).

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: