На элитарных уровнях культуры российского Востока.

В категориях: Аналитика и комментарии,Социология, культурология, история

восток1

Рашковский Е. Б.

Здесь мы вступаем в одну из самых парадоксальных культуротворческих областей парадоксальной советской эпохи. Речь не о тех уровнях культуры советского общества, которые подлежали особой «материнской заботе партии и правительства», осуществлявшейся посредством репрессий, придирок, попрёков, замалчивания. Речь идёт о тех спорадических явлениях человеческого творчества, которые, не снискав особой популярности у современников и особого благоволения властей, со временем всё более и более проявляют себя как неотъемлемое и расширяющее зону своего исторического действия общее наследие и России, и республик сопредельного Востока.

Подлинный демократизм культуротворческой сферы не только и даже не столько в её сиюминутных массовых успехах, сколько в её конструктивности и неисчерпаемости на десятилетия и века вперёд. И не только в местническом, почвенном опыте, но и в опыте отрыва от своей архаической или традиционной субстанциальности37. В опыте, если угодно, диаспорного существования.

Это означает не только вовлечённость диаспоризованных в России представителей научной, гуманитарной и художественной интеллигенции из «советских Востоков» в общесоюзную и общероссийскую культурную динамику, но и восприятие истории, идей, тем и образов «советских Востоков» элитарным творчеством самóй России. Переводы грузинской поэзии такими великими поэтами России, как Пастернак, Цветаева, Мандельштам, Заболоцкий, переводы и переложения киргизского эпоса Липкиным — всё это стало неотъемлемой частью истории российской словесности; образы Закавказья и Центральной Азии в живописи Кузнецова и Фалька органично вошли в широкую «иконосферу» русской культуры. А творчество таких всемирно признанных армянских мастеров, как упоминавшийся выше Сарьян или композитор Арам Хачатурян, не теряя своих исходных корней, тем и связей, и поныне остаётся частью российского культурного пространства, российского культурного опыта. То же самое можно сказать о наследии многих иных мастеров из «советских Востоков».

Далее, русскоязычие как одна из форм существования культурной памяти и запросов народов Закавказья и Центральной Азии стало неотъемлемой частью не только обще-советского, но и мирового культурного пространства последних десятилетий: таковы поэзия Окуджавы, проза Искандера, Гусейнова, Айтматова, Сулейменова, философия Мамардашвили, психологические труды Узнадзе, своеобразный русско-грузинский кинематограф Данелии.

Что же касается кинематографа собственно грузинского, то исторически он оказался одной из важных вех развития культуротворческой сферы в советско-российском ареале. Ибо с особым артистизмом и остротой фильмы Абуладзе, Иоселиани, Чантурии акцентировали проблемы необратимости времени, проблемы культурной преемственности как вопиюще недостаточного, но всё же непреложного знака потребности человека в добре и красоте.

Идеологический и цензурный гнёт, клановый контроль, засилье партийных невежд были бичом культуро-творческой сферы в советский период. Ослабление же и разрыв прежних, ставших для культуры органическими межрегиональных и межнациональных связей культурных элит оказались бичом уже новой, постсоветской эпохи. Ибо сама культура держится силой не только исходных национальных мотиваций, но и экстерриториальных связей.

«Пейзаж после битвы»

Или, точнее, после распада СССР. Ламентации по поводу случившегося или происходящего едва ли уместны и едва ли достойны. Ведь эта человеческая боль разрывов и утрат — закономерное следствие всех сложностей предшествующего культурно-исторического развития, ознаменованного глобальным исчерпанием:

  • имперских форм властвования,
  • поверхностной модернизации,
  • технологическо-манипулятивного отношения к экологии, к социальности, к культурной и духовной проблематике.

Постсоветское — это как бы постмодернистское и в глобальной перспективе, может быть, даже не самое жёсткое (оставляя за скобками ужасы Абхазии, Чечни, Карабаха и Таджикистана) — по сравнению с иными ареалами «глубокого Третьего мира» — состояние, но, как и при любой глубокой социокультурной революции, оно не обходится без того, чтобы не резать по живому.

Многие трагические явления постсоветской действительности отмечены чертами глобального культурного парадокса, характерного для нынешней ранней стадии постмодернистского мира. Действительно, гуманистические чаяния 50—70х годов, порождённые переживанием тех тенденций варваризации, которые были связаны с засильем материализма, потребительской горячки, военной и гражданской бюрократизации, не вполне сумели заблокировать эти явления, но отчасти сами способствовали тенденциям частичной реархаизации и, стало быть, варваризации общественной и культурной жизни. Былой материализм частично трансформировался в тенденции оккультизма и этно-религиозных истерий, потребительство обернулось обнищанием целых регионов или массивов населения, бюрократизация — многоуровневым криминальным разгулом.

И, наверное, в этих начальных постмодерн-трансформациях постсоветских пространств не последнюю роль сыграла существенная культурная ущербность постсоветского общества, связанная с обеднёнными перспективами культуры и человеческого существования. Ибо усреднённый советский культурный опыт, односторонне акцентируя ценности государственности и солидарности, гражданского долга и патриотизма, всё же — по бедности своей философской базы — не был в состоянии развивать в человеке глубокое чувство соприкосновенности миру и другому, не похожему на тебя человеку. А ведь в этом чувстве, воспитываемом в поколениях, — самая главная и живая основа культуры. Недостаток, некультивированность этого чувства не могут быть возмещены ни традиционными формами этикета и гостеприимства, ни рационально обустроенными системами социальной поддержки. Более того, без этого глубокого чувства культуры все формы и системы людского общежития рискуют оказаться беспомощными и пустыми.

И в этом контексте — здесь я полностью согласен с покойным Католикосом всех армян Гарегином I (1932—1999) — проблема инкультурации выявила себя как одна из насущнейших проблем любого из постсоветских народов или регионов. Инкультурация, как понимал её Католикос, есть живая связь (именно связь, соотнесённость, а не подчинение!) научной, теоретической, художественной, религиозной мысли и практики с культурными и общественными потребностями, с живой человеческой средой данного народа или региона.

Статус русского языка и культурного наследия России.

И если говорить о проблематике инкультурации, то хотелось бы завершить этот разговор о культурных судьбах народов сопредельного Востока темой нынешнего статуса русского языка и — шире — культурного наследия России.

Диаспоризация — вследствие миграций, перекроек государственных границ — характерная черта постмодернистских, в том числе и постсоветских, пространств. Это и диаспоризация собственно русских и полиэтничных «русскоязычных» за пределы России, это и расширяющаяся диаспоризация представителей северокавказских, закавказских и центрально-азиатских народов, а также выходцев из Украины, Белоруссии и Молдавии в российских пределах. Но это еще не всё: на подходе массовое проникновение на территорию нашей страны выходцев из дальнего азиатского и даже африканского зарубежья.

И эта ситуация многомиллионных повсеместных диаспор, затрагивающая самые глубины культурно-исторического бытования сегодняшней и завтрашней России, подсказывает необходимость осознать особую важность:

Великая русская культура в лице лучших своих мастеров, со времён Пушкина и Толстого открытая Западу и Востоку, умевшая чутко прислушиваться к мысли, творчеству и запросам соседних народов, представляет собой огромный и толком ещё не востребованный, но всё же развивающийся информационный, интеллектуальный и духовный «капитал» нынешней России.

В этом смысле проблема русского языка как языка междиаспорных, международных и межгосударственных связей, как языка, призванного к упорядочивающей стабилизации не только самой России, но и отчасти республик постсоветского Востока, особенно актуальна.

Для многих российских интеллигентов самых различных идейных направлений русский язык есть прежде всего язык длительной и великой гуманитарно-культурной традиции. И в этом большая правда, но не вся, так как упор здесь сделан на прошлое языка, на классику.

Но русский язык — это также и язык делового общения между людьми постсоветских пространств, язык мысли и информационных потоков, язык интеллекта, а начиная с 60-х годов язык разработанной и продолжающей бурно развиваться научной терминологии. Наряду с английским он как бы «постсоветская латынь» и в этом смысле образует — вне зависимости от конкретных великодержавных или местнических устремлений — общее достояние и самой России, и «постсоветских Западов», и «постсоветских Востоков». В этой своей функции русский язык — часть нынешнего и будущего самосознания как России, так и сопредельных республик.

Pro et Contra • Том 5 • № 3 • Лето 2000.

Россия и сопредельный Восток

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: