Мы – страна холодная, но – Богом носимая: современные теории особого пути России.

В категориях: Аналитика и комментарии,Социология, культурология, история

россия

россияОбзор теорий особого пути России.

Травин Дмитрий Яковлевич — кандидат экономических наук, научный руководитель Центра исследований модернизации

Теория климатического детерминизма

Вернемся, однако, к изоляционистским теориям. В отличие от евразийцев, такой популярный ныне публицист, как Андрей Паршев, написавший книгу «Почему Россия не Америка», пытается найти некоторые простые и доступные каждому читателю аргументы для обоснования изоляционизма. Судя по тому, что его труд уже выдержал несколько изданий, автору неплохо это удается.

Паршев отмечает, что Россия — страна уникальная, потому что «мы построили свое государство там, где больше никто не живет» [Паршев (2006), с. 38, 40].

Иначе говоря, в России по причине особого холода невозможно жить так же, как в других странах мира. Здесь обязательно будут более высокие расходы на обеспечение нормальной жизнедеятельности, что связано с потребностью обогрева. Следовательно, получается, что в России невыгодно осуществлять инвестиции. Доходность на каждый вложенный рубль окажется ниже, чем в странах с более благоприятным климатом. Иностранный капитал к нам не пойдет, а свой убежит.

Но с 1999 по 2008 г. иностранный капитал рвался к нам бурным потоком, и экономика даже не успевала переварить его должным образом. В целом, климатический фактор — лишь одно из множества обстоятельств, влияющих на инвестиционную привлекательность. Абсолютизация одного фактора всегда приводит к ошибкам.

Православный левый консерватизм.

Известный православный мыслитель Александр Щипков в сборнике статей «Перелом», претендующем на статус современных «Вех», последовательнее А. Панарина движется за Н. Лосским и другими мыслителями прошлого в стремлении обосновать особую культуру России. Он отмечает, что «соборность как основа русского социума никуда не делась. Это генотип нации».

Использование слова «генотип» демонстрирует первую серьезную проблему, с которой сталкивается А. Щипков в своей теории. Автор не придает значения тем колоссальным историческим переменам, которые происходили в России с тех пор, как идеи соборности впервые стали популярны. Он вынужден каким-то образом вливать старое вино в новые мехи, т. е. сочетать идеи прошлого с современными реалиями — разрушением общины, массовой урбанизацией, смешением этносов в городской среде, превращением крестьян в рабочих, интеллигентов, предпринимателей, представителей «среднего класса» и даже «креативного класса». На первый взгляд, слово «генотип» решает все проблемы теории А. Щипкова, однако лишь в том случае, если мы придаем ему публицистическое значение. Ведь генетика — серьезная наука, обладающая механизмом доказательств. Говоря о генотипе, наука опирается на проведенные ею эксперименты. Но можно ли сказать, что кто-то научным путем обнаружил ген справедливости или ген соборности у русского народа? Естественно, нет. Таким образом, представление о генотипе остается не более чем образным выражением, которое к генетике не имеет никакого отношения.

Более того, есть еще одна трудность, которую не удается преодолеть в рамках данной теории. Вряд ли можно тем или иным путем обнаружить народ, который не желал бы справедливости. Как социологические опросы, так и массовое распространение социалистических партий по всему миру показали в ХХ в., что стремление к справедливости всеобще. Причем во многих государствах стоящие у власти социалистические партии обеспечили значительно более справедливые условия существования общества, чем в России. В этой связи наше старое представление о том, что именно русский народ обладает особой склонностью к справедливости, выглядит довольно странно. Специфика современной русской религиозной мысли состоит не только в том, что ей требуются для отражения реалий новой эпохи слова вроде «генотипа», но и в том, что она справедливо обращает внимание на близкие по духу процессы, происходящие в других нациях.

А. Щипков, в частности, пишет, что «в Европе всегда была своя собственная соборность. Например, в Германии социал-консерватизм связан с понятием Gemeinschaft (“гемайншафт”) — “сельское братство”» [Там же, с. 72]. С этим выводом можно в известной мере согласиться. Как Германия, так и другие европейские страны за время, прошедшее с момента начала формирования русской религиозной философии, отчетливо продемонстрировали многие черты, которые нашими мыслителями интерпретировались как исключительно отечественные. Но тогда становится не вполне понятно настойчивое стремление А. Щипкова утверждать, будто бы русское общество основано на собственной цивилизационной модели: этика и дух солидаризма.

В концепции авторов сборника «Перелом» содержится явное противоречие. Либо у нас есть своя собственная цивилизационная модель, и тогда ее сторонники должны продемонстрировать особый «генотип», особые черты развития России, которые абсолютно не характерны для иных цивилизаций (в частности, европейской). Либо же социал-консерватизм, о котором пишет А. Щипков, присущ разным народам, и тогда никакой православной цивилизационной модели не существует, а опыт западных социалистических и христианско-демократических партий вполне может быть распространен и на Россию.

По-видимому, это противоречие возникло из-за того, что «Перелом» претендует не столько на решение научной задачи, сколько на решение задачи политической. Он обосновывает лево-консервативный подход, возможный лишь своей пресловутой национальной социально-этической моделью. Поэтому без такой «национальной модели» в сухом остатке будет обычная христианская демократия германского образца.

Дмитрий Травин.

Теории особого пути России: классики и современники /: Препринт М43/15 — СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2015. — 64 с. — (Серия препринтов; М43/15; Центр исследований модернизации).

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: