Поиск Бога с целью отыскать человека.

В категориях: Бог творения, творчества и красоты,Личность, обращенная к Богу

поиск

Ища его, мы ищем себя, отрицая его, мы отрицаем себя.

Владимир Порус.

Таково, кажется, наше время. Острота и неотложность практических проблем в условиях жесткого исторического цейтнота мобилизуют практическую энергию человеческих обществ как бы независимо от их духовных устремлений и верований. Прагматизм, поддержанный не столько видимостью социального прогресса, сколько более или менее успешным опытом балансирования над глобальными катастрофами, обрел самоуверенность, вытеснив религиозные искания на периферию духовной жизни. Антиномизм философского мышления уступает постмодернистской иронии по поводу поисков Божественного смысла.

Приведу слова Татьяны Толстой: «Разговор о Боге либо так бесконечно сложен, что начинать его страшно, либо, напротив, очень прост: если ты хочешь, чтобы Бог был — он есть. Если не хочешь — нет. Он есть всё, включая нас, а для нас он, в первую очередь, и есть мы сами. Бог не навязывается нам, — это его искаженный, ложный образ навязывают нам другие люди, он просто тихо, как вода, стоит в нас. Ища его, мы ищем себя, отрицая его, мы отрицаем себя, глумясь над ним, мы глумимся над собой, — выбор за нами» («Квадрат»).

Сетевой ресурс «измов», а размышления о «всеединстве», пронизанные им, почти забыты, сменившись заботами о налаживании локальных «рациональных коммуникаций» и поддержании бытовой солидарности, когда того требуют житейские обстоятельства. Память о катаклизмах XX века слабеет, новые поколения, как это часто бывало в истории, снисходительно порицают заблуждения прежних, полагая, что им-то удастся избежать наихудшего. На этом фоне апокалипсические настроения, витающие в духовной атмосфере эпохи, теряют метафизическую глубину и религиозную страсть, часто оформляясь в неврастенический алармизм или в показной пессимизм, серьезный спор с которым неуместен.

Поэтому вопрос о перспективах богословия в современной культуре неизбежно должен обрести новый ракурс. Он должен обсуждаться как вопрос о перспективах саморазвития этой культуры.

Каковы же они? Приходится констатировать, что само их существование — открытый вопрос. Он открыт прежде всего потому, что речь идет не о смене каких-то оснований культуры другими, например, замене такого положения, когда Бог находится на периферии культурных ориентации, другим, когда Он вернется на центральное место в их системе. Это, видимо, не произойдет в ближайшее время, но даже не в том дело. Важнее другое: сама основательность оснований находится под сомнением. Развилась стойкая идиосинкразия к самому понятию культурных универсалий, понимаемых как предельные (горизонтные) ориентации практической и духовной жизни.

Причин тому множество, главная из них — усталость от так называемых «больших нарративов», которые, по мнению нынешних постмодернистских «властителей дум», как раз и стали причиной глубочайшего разочарования в истории, в смысле жизни, в глубинной зависимости индивидуальных судеб от действия этих универсалий. Именно на такое толкование истории и культуры, когда жизнь человека есть то, что определено общим смыслом существования и развития человечества, проживающего общую судьбу, освещенную высоким предназначением, свалена ответственность за то, что оно-то и привело к разочарованиям и скептицизму, ставшими результатом величайших катастроф, разразившихся в XX веке и сказывающихся в своих последствиях до сих пор.

На смену «большим нарративам» приходят «малые», то есть истолкование событий и смыслов, которыми наполнена жизнь, в терминах частных интересов, локальных столкновений или единства, среди которых проблемы метафизического и религиозного характера отступают на задний план перед актуальностью текущих моментов. Это торжество частного над общим, в пределе приводящее к «атомизации» общества, распадающегося на множество духовно разомкнутых, связанных только условиями совместного (более или менее комфортного) существования в цивилизации индивидов, означает, по сути, то, что в свое время было названо Бердяевым «усыханием» культуры в цивилизацию, а Шпенглером было признано симптомом смерти культуры (отличие в том, что сегодня можно говорить о «глобализации» этого процесса, когда речь идет не об очередной смене одних культур другими, более сильными и «молодыми», а об общечеловеческом процессе, ведущем к так называемой «посткультурной» действительности).

Именно это лежит в основе «нового гуманизма», привлекательного для огромного большинства (в терминах X. Ортегии-Гассета или Э. Канетги — для «массового человека»), поскольку он снимает непосильную тяжесть постоянного духовного усилия (осознания необходимости «соработничества» человека и Бога, если говорить словами Франка или Хаутепена). Индивидуализм становится синонимом гуманизма, и эта трансформация изменяет место и роль религии в современном мире. Духовное единство подменяется формальным объединением, удерживающимся до поры внешними по отношению к духовному миру силами, например, государством или общественными структурами. Эта подмена выполняет свои функции, пока этим удовлетворено пресловутое большинство. Но в периоды кризисов удовлетворение сменяется тревогой, а перерастание кризиса в катастрофу вызывает отчаяние, из которого нет выхода. Люди ищут спасения в лазейках, какие оставляет им глобальность, но при этом рушатся основы человеческого единения, так что спасение одних становится целью, ради которой приносятся в жертву гибель и страдания других.

Итак, перспективы современного (христианского) богословия явно зависят от того, какой смысл гуманизма преобладает в современной культуре. Антропологическая перспектива, к которой взывает Хаутепен, сама по себе ничего не объяснит и не исправит без выяснения этого смысла.

Что касается гуманизма, можно предвидеть, что смысл этого понятия претерпит серьезнейшие изменения уже в недалеком будущем. Сегодня еще сильна инерция смысла, идущая от X I X — X X вв., хотя и она сильно поколеблена. Но такая инерция ослабевает с каждым новым десятилетием нашего стремительного времени. Попытки внести в гуманизм то новое, что несут с собой успехи науки и технологии, опыт секуляризации, глобализация и культурная дивергенция (разговоры о «новом гуманизме», то и дело оформляющиеся в очередные «манифесты», постоянно вращаются вокруг этих тем, то расширяя, то сужая их), на мой взгляд, устаревают раньше, чем становятся широко известными. Во всяком случае, практически все они выглядят как суд о неизвестном будущем с позиции не вполне осмысленного прошлого. В них — наивная уверенность в том, что оно-то, будущее, несет с собой новые возможности устранения бед и тревог, против которых у человечества в целом и его отдельных отрядов ранее не было достаточных средств, а вот теперь эти средства постепенно появляются и следует только разумно ими распорядиться.

Поэтому новый гуманизм часто предстает как новый набор старых заклинаний. Мир сильно и слишком быстро меняется. Можно сказать определенно только следующее. Если у гуманизма вообще есть какое-то будущее, за него еще предстоит побороться. Роль богословия — в том, чтобы участвовать в этой борьбе на стороне трудной и пока малопонятной концепции. Это концепция, которую я бы назвал концепцией «поиска Бога с целью отыскать человека». И, добавлю, в этой борьбе очень опасно было бы и остаться в одиночестве, и попытаться навязать свою позицию другим культурным силам. Лишь совместно с ними можно сохранить и собственную перспективу.

Поэтому название книги Хаутепена «Бог: открытый вопрос» я считаю правильным и выражающим суть дела. Только не следует делать поспешное предположение, что этот вопрос мог бы когда-нибудь оказаться закрытым. Ибо закрыть его значило бы лишить богословие его культурной перспективы.

Владимир Порус.

Перспективы богословия в перспективе культуры.

«Страницы», том 13. выпуск 1, Библейско-богословский Институт св. апостола Андрея, 2009.

Добавьте свой комментарий

Подтвердите, что Вы не бот — выберите человечка с поднятой рукой: